сенных вероломством Годунова и требующих его отрешения и
развода царя с Ириной. Федор ничего об этом не знает, он только
что проснулся, чувствует себя не совсем здоровым, вспоминает
дурной и непонятный сон, в котором реальность спутана с пугаю¬
щими призраками кошмара. (Этот момент мучительного перехода
от сна к яви прекрасно передан на фото № 36—38.) Появление
Бориса со связкой бумаг возвращает его к действительности; ему
очень не хочется начинать новый деловой день — он отдал все
государственные полномочия Борису, разве, пожертвовав своей
властью, он не вправе извлечь какую-то выгоду из этой слабо¬
сти? Зачем же держаться формальной процедуры? С «бездушной
размеренностью», по выражению критика, Борис, разложив бу¬
маги, переходит к делу. Сознание Федора проясняется не сразу,
момент отрешенности, полусна-полуяви еще длится; наконец Бо¬
рису удается втянуть его в диалог, но, поскольку речь идет о вы¬
сокой дипломатии, реакции Федора остаются вялыми: он подат¬
лив, безынициативен и охотно идет за подсказкой своего первого
и единственного министра. Царь иверский просит принять его
в подданство и защитить от притязаний персидского царя и тур¬
ского султана. Федор готов одобрить любые действия Бориса по
отношению к неведомой ему иверской земле, находящейся где-то
рядом с царством кизилбашским. Это ничуть не задевающая его
абстракция, чистая символика, движение в пустоте пространства.
Интересы государства приобретают для Федора живой смысл
только тогда, когда их можно перевести в план чьей-то личной
судьбы, в образ конкретного существования. Он оживляется,
услышав о просьбе двух бояр, бежавших при Грозном в Литву,
разрешить им вернуться в Россию. Орленев произносил этот не¬
большой монолог о жертвах самоуправной и мстительной власти
(по словам Федора, боярам надо оказать хороший прием и дать
деньги и землю) с непривычной для него рассудительностью.
А может, это была озабоченность, ведь здесь, па его взгляд, во¬
прос идет о самой жизни, а не об ее преломлении в отвлеченно¬
стях политики. И есть за кого заступиться! И есть возможность
хоть как-то рассчитаться с тягостным для него наследством де¬
спотии Грозного!
Итак, он хочет, чтобы был поставлен предел жестокостям и не¬
терпимости предшествующего царствования. Для орленевского
понимания Федора этот монолог — хороший козырь: пономарь па
троне, и такая широта государственной мысли.
От возвращения бояр прямой переход к возвращению царе¬
вича Дмитрия из фактической ссылки. Ирина, соблюдая необхо¬
димую почтительность, вмешивается в разговор Бориса и Федора
и обращается к мужу с резонным вопросом: он простил «опаль-
ников литовских», почему же ему не вернуть в Москву ни в чем
не повинных мачеху и брата? Трагедия А. К. Толстого построена
как часовой механизм, колесики цепляются друг за друга, и эта
рассчитанная плавность иногда кажется слишком уравновешен¬
ной. Драматизм событий, начиная с третьего акта трагедии, тре¬
бует более резкого смещения планов, более динамической, взрыв¬
чатой, шекспировско-пушкинской композиции. Может быть, по¬
этому Тургенев, прослушав в авторском чтении отрывки из «Царя
Федора», отозвался о них критически и писал Полонскому: «Где
же драма!», хотя и признал пьесу «довольно замечательным пси¬
хологическим этюдом» 5. Вопреки авторской размеренности темп
игры Орленева после разговора с Ириной был возбужденно-нерв¬
ный, со многими паузами-перебивками.
Бунт Федора начинается с недоумения и жалобы: почему он
стеснен даже в таком семейном деле, как возвращение Дмитрия
из Углича? Его голос звучит тревожно, но неуверенно, и у гор¬
дой реплики о том, как дорожит он своим словом, есть трагико¬
мический оттенок — еще одно возвращение к детству, к его уте¬
шительным иллюзиям и несыгранным играм. Только игра теперь
Другая, более нервная, более напряженная. Еще ничего не про¬
изошло, и все изменилось; это как предчувствие припадка