чтобы он ушел? Нет, это невозможно... Что же будет с вашим
театром, что будет с нами? Кем вы замените его? Тинского, Ми¬
хайлова, Яковлева можно заменить другими, много у нас талант¬
ливых людей, занимающих их амплуа, но кого вы поставите на
место Орленева? Ведь одним артистом его не заменить; кто вам
сыграет одинаково прекрасно и идеально царя Федора и Пабло
из «Дои Жуана», Раскольникова и слугу из «Невпопад», Лорен-
заччио и гимназиста в «Школьной паре» и пр. и пр.?»
«Никто и никогда! — уверенно отвечает Н. Соловьева и про¬
должает: — Другого такого громадного таланта вы не найдете ни¬
где. Кто, наконец, так подойдет к духу теперешнего времени, как
он? Ведь все эти Тинский, Яковлев, Михайлов, Бравич — бес¬
спорно талантливые люди, но разве в их талантах есть что-ни¬
будь исключительное, свое, самобытное, живое? Тинский может
быть заменен Ленским, Яковлев, Михайлов — Давыдовым и т. д.
А Орленев — это явление совершенно новое в нашем театре, в его
даровании чувствуется что-то необыкновенное, особенное, ка¬
кая-то новая невидимая сила, какая-то широкая мощь, великая
и чуткая душа. Он не похож ни на кого, и никто не может быть
на него похожим... Подумайте, что станет с ним в провинции,
он опошлится, измельчает, собьется с пути, его погубят там, со¬
вершенно извратят его талант». И дальше Соловьева пишет, что
в благоприятных условиях развитие Орленева пойдет «громад¬
ными шагами» и он заслужит всемирную известность, ничем не
уступая Сальвини или Росси. Письмо заканчивается словами:
«Вы не сделаете этого, Алексей Сергеевич, это было бы слишком
грустно» 15.
Это необычное, проникнутое страстным голосом убеждения
письмо произвело большое впечатление на Суворина, но удержи¬
вать Орленева он не стал и только сказал, что, если ему надоест
бродяжничество, пусть возвращается в театр, двери для него все¬
гда будут открыты, и даже дал ему взаймы две тысячи рублей на
поездку, отметив эту щедрость меланхолической записью в днев¬
нике под датой 2 августа 1900 года: «Отдаст ли?»
Приглашение Корша застало Орленева во время его работы
над ролью Дмитрия Карамазова. Для этого он приехал в Москву
и уединился в гостинице «Левада» — не самой комфортабельной
по тем временам, но с надежной репутацией и постоянной клиен¬
турой. В «Леваде» останавливались богатые провинциальные
купцы, люди семейные и степенные, их деловой день начинался
с рассвета, и но утрам в гостинице было тихо, можно было сосре¬
доточиться; шум и движение в коридорах отвлекали Орленева от
занятий, как нервного ребенка. В такие периоды затворничества
он довольствовался малым: персонал «Левады» знал его вкусы,
горячие калачи и чай крутой заварки ждали его в любой час су¬
ток. Больше ничего ему не требовалось.
После Раскольникова его стало еще больше тянуть к Достоев¬
скому, хотя он боялся повторений и уже найденного тона и не
знал, па чем остановить свой выбор. Кто-то из актеров старшего
поколения посоветовал ему сыграть Смердякова, потому что этот
монстр, этот подлый бульонщик-созерцатель — явление невидан¬
ное в русском искусстве. Лакей но всем статьям, но духу, по
психологии, по профессии, по складу речи, лакей, презирающий
русского мужика (его «надо пороть-с») и поклоняющийся богу
европейского комфорта, заинтересовал Орленева — это ведь была
не сатира с ее преувеличениями, к которым он относился с насто¬
роженностью, а реализм, идущий вслед за натурой, пусть в низ-
меинейших ее проявлениях. Разве это уродство не может стать
предметом искусства — спрашивал он себя и поручил К. Д. На¬
бокову инсценировать «Карамазовых» с упором на роль Смер¬
дякова.
В гастрольной поездке, дожидаясь еще не законченной инсце¬
нировки, Орленев, как всегда в таких случаях, стал перечитывать
хорошо знакомый ему роман Достоевского и пришел в отчаяние
от одной мысли, что взялся играть человека, который даже поет
по-лакейски («лакейский тенор и выверт песни лакейский» —