сказано у автора) и так постыдно труслив, как будто на самом
деле «родился от курицы». Как он мог так ошибиться и зачем
ему вникать в оттенки лакейства Смердякова? Если в «Карама¬
зовых» есть роль, которую он должен сыграть, то это роль
Мити — человека «двух бездн»,—здесь есть мерзость жизни, но
ость и ее благородство, здесь Содом, но здесь и Мадонна. Вот где
он найдет простор для своего искусства! «.. .Меня сразу захва¬
тила роль Дмитрия и как-то сразу я сумел уловить, как мне ка¬
залось, подлинный тон»,— писал Орленев в своих мемуарах16.
Вскоре он встретился с Набоковым и прочитал ему уже разучен¬
ный монолог «Исповедь горячего сердца»; в первом чтении он за¬
нимал около часа. Впечатление было такое сильное, что инсцени¬
ровщик, не рассуждая, согласился переделать уже готовую пьесу
и вывести на первый план трагедию Митеньки.
В считанные дни Набоков подготовил новый текст инсцени¬
ровки, в том же 1900 году журнал «Театр и искусство» издал ее
отдельным выпуском (автор взял псевдоним К. Дмитриев) 17. Ва¬
риант этот нельзя считать окончательным, впоследствии он много
раз переделывался, но именно по этому варианту Орлепев в «Ле¬
ваде» готовил роль Мити Карамазова. С самого начала роль по¬
шла легко, даже слишком легко, и у него возникло сомнение — не
дурной ли это признак, так ли надо играть Достоевского? Кто из
близких ему людей мог ответить на этот вопрос? Разве что Су¬
ворин, но он был в Петербурге, а может быть, в Биаррице или
Баден-Бадене. Что было делать и на что равняться?
Орленев знал, что Достоевский в последние годы жизни не
раз читал с эстрады отрывки из «Братьев Карамазовых» и успех
имел ошеломительный. Он па этих чтениях не бывал, в год
смерти писателя ему было двенадцать лет, но в окружении ак¬
тера оказались такие счастливцы. Он кинулся к ним с расспро¬
сами и мало что узнал, отзывы были восхищенные, но самые об¬
щие: проникновенный и страстный тон, искренность и необыкно¬
венное простодушие, вдохновенная строгость без ораторских при¬
емов и т. д. Из всех услышанных тогда характеристик-оценок ему
запомнилась одна — слабый задыхающийся голос и властная,
подчиняющая себе слушателя читка. В этой точке для Орленева
сошлись сила и бессилие Карамазова, его растерянность, упадок
воли, его милая детская (у Достоевского сказано «младенче¬
ская») беззащитность и его рождающаяся в один миг отчаянная
решимость, для которой не существует физических преград, его
дерзость, его рыцарство, его стихийная, живущая в «страстях ми¬
нуты» натура, идущая напролом к цели, плюс и минус, сомкнув¬
шиеся вплотную и не поглотившие друг друга...
Только через пятнадцать лет, в апреле 1915 года, известный
библиограф и историк литературы С. А. Венгеров напечатает
в петербургской газете «Речь» свои воспоминания о том, как
Достоевский на одном из вечеров, устроенных Литературным
фондом в 1879 году, читал «Исповедь горячего сердца», проник¬
нувшись чувством Мити Карамазова. «Когда читали другие,
слушатели не теряли своего «я» и так или иначе, но по-своему
относились к слышанному. Даже совместное с Савиной превос¬
ходное чтение Тургенева не заставляло забыться и нс уносило
ввысь. А когда читал Достоевский, слушатель, как и читатель
кошмарно-гениальных романов его, совершенно терял свое «я»
и весь был в гипнотизирующей власти этого изможденного, не¬
взрачного старичка с пронзительным взглядом беспредметно ухо¬
дивших куда-то вдаль глаз» 18. Венгеров называет читку Достоев¬
ского пророчеством. И эта угаданная Орленевым модель опреде¬
лила высоту его художественной задачи и то опьянение духа и со¬
стояние восторга, которое испытывал его Митя Карамазов с пер¬
вого до последнего появления на сцене.
Спор в «Карамазовых» но утихает на протяжении всего ро¬
мана (девятьсот двадцать страниц в петербургском издании
1895 года, которым пользовался Орленев), и его симфонизм об¬
разуется из непрерывного столкновения разных голосов. Но в этой