А я ему: „Никак нет, ваше превосходительство, язык у меня не длиннее вашего“ — „Да ты знаешь, что тебя ждет?“ — „Знаю… вечная память, ваше превос…“ — „Молчать! Памяти захотелось, да еще вечной…“ — „Ну если не вечная память, так воскресение…“ — „Какое, — спросит, — воскресение?“ — „А такое, — отвечу, — был я вроде покойника, а теперь воскрес…“ Тут уж главноуправляющий взбесится вконец, а может, заинтересуется: „Что за бред? Что значит — воскрес?“ — „А очень просто, ваше превосходительство… Вы отняли имя у Дато — он и умер. А теперь Сандро умер — Дато воскрес.“ — „Ну, мы вот тебя прихлопнем — тогда попробуй воскреснуть“. Вот непонятливый его превосходительство. „Я же помирал раньше, подыхал, как пес, а теперь уже никак невозможно, извините“. — „Подыхал, говоришь?..“ — „Так точно, и не однажды. Как вам служил — так вроде и не жил… О ком доложил — честь заложил, кого предал — себя продал…“ И, конечно, его превосходительство захочет для начала вырвать у меня язык. И пусть заткнут мне рот, глотку перервут — а все равно, глядишь, пойдут слухи. „Дато самого наместника отбрил! Дато им всю правду-матку выложил“. Так и пойдет молва гулять в народе, обрастая небылицами, и дойдет дело до того, что сам император, скажут, допрашивал нашего Дато, от его смелых речей царь стал дрожать, как осиновый лист… И все больше люди станут верить, что было именно так, потому что Дато говорил от имени всех бедных…»
Глава шестьдесят восьмая
Неслыханная отчаянная сила поднималась в Дато, сила, озарившая, окрутившая его! Эта сила вознесла его из сумерек в неведомую высь, от которой дух захватывало.
«Я буду биться, как человек, умру, как человек! Не поминайте лихом Дато! Лучше помяните старым добрым вином! Выпейте за меня, Гоги и Тамара! Выпейте с гачагами там, в Зангезуре, поднимите наполненный рог и скажите: „За Дато!“ И мне этого довольно… Простите, люди. Прощайте, люди… Дато — не продажная шкура. Дато — человек! Дато не продавал никого, не думайте, не верьте. Скажите, в жилах его текла настоящая грузинская кровь. Он не гасил свет в очагах. Он не сиротил чужих детей ради хлеба детей своих. Люди земли моей, картвелы, мингрелы, имеретинцы, кахетинцы, гурийцы, — не продавал он вас, не продавал! Грузины ли, негрузины ли — не продавал!
Люди Казбека, люди Эльбруса, люди Шахдага, не верьте Сандро, верьте Дато! Пусть кровь его обагрит чистый горный снег — и останется память о нем. Дато ваш джигит, ваш абрек, ваш кунак! Дато не боится царя!
Разве Дато хуже других! Разве в нем не осталось чести? Женщины восстают, а я? Хаджар не сдается, а я? Наби борется, а я? Эх… голова моя бедовая, душа непутевая, жизнь бестолковая… Песней излейся, вольной, раздольной…»
Уж и не шептал Дато слова, не произносил их, а выпевал их в отчаянном воодушевлении, в дерзком равнодушии к смертной угрозе.
Уже подтягивались к обрыву над Курой конное стражники, солдаты оцепили со всех сторон неприметный холм. А — тихо, не идут на приступ, предполагая бог весть какую силу, может, бомбы у них там, у смутьянов, заговорщиков, сунешься — перебьют людей…
А сыщики пуще всех боятся, тушуются, их-то первыми хотят послать — обманом выманить «тех» из погреба… Если пошлют — крышка им, сыщикам, прихлопнут. Потому и в душе каждый из них молится: хоть бы не меня. Другого прихлопнул не велика беда, пусть подыхает, пусть жена вдовеет, вдовушку и утешить можно, такое бывало у ищеек царских-государских, заложит за галстук, к вдове постучится:
— Открой, голубушка.
— Чего тебе надо?
— Дружка помянем, царствие небесное ему.
— Какого еще дружка?
— Мужа твоего.
Вот и теперь, иной сыщик, глядишь, помышлял и о таком исходе для ближнего своего, а не думал о том, что и к его овдовевшей молодухе может уцелевший сукин сын постучаться…