Однако Мойше эта истина не казалась столь бесспорной. Приходилось выбирать — крыса или Мойше.
Я поднял камень. Я принял сторону Мойше. Только бы крыса улизнула! Но бежать ей было некуда. Я зажмурился и швырнул камень.
Раздались восторженные вопли.
— Решился-таки! — похвалил меня Мойше. Я посмотрел на свою жертву, дергавшуюся в предсмертных судорогах. Мойше похлопал меня по плечу, а за ним и все остальные.
— Не зови его больше Чудиком. Хватит с него! — заступился за меня какой-то сопливый мальчишка. Мойше великодушно кивнул.
— Да, теперь хватит!
Я отвернулся, глотая слезы. Потом вынул платок и громко высморкался.
— Как тебя звать по-американски? — осведомился Мойше. Я побоялся, что голос выдаст меня, и потому лишь пожал плечами. Мойше минутку подумал. — Ладно. Будем звать тебя Моу.
Я кивнул в знак согласия. Он посмотрел на меня испытующе.
— Чего это ты, Моу? — Я показал на свой глаз. — В глаз попало? — Я опять кивнул и направился домой. — До скорого, Моу! — В голосе его теперь звучали уважительные нотки.
Чтобы стать Моу, надо было приложить много усилий. Я избегал мамы, страшился маминой расслабляющей любви. Раньше ее любовь обезоруживала меня, но больше этому не бывать. Моему самовоспитанию помогла внезапная болезнь отца. Маме, разрывавшейся между работой и больным мужем, было теперь не до сына.
Мойше оказался хорошим учителем, а наша улица — превосходной школой. В какой-то степени Мойше теперь чувствовал ответственность за меня: ведь это он превратил Чудика в Моу. Он хорошо освоил науку властвовать, внушая страх. Грубый, задиристый, жестокий, он был полной противоположностью мне. Общение с ним вызывало у меня внутренний протест. Но пути назад уже не было. Выбор Мойше пал на меня. Я убеждал себя — и чуть было не убедил, — что мне льстит его внимание, что он мне нравится. Грубость его я считал проявлением силы, задиристость принимал за отвагу, а жестокость… ну, разве возможна сила и отвага без жестокости! Вот что ценится в жизни, а вовсе не те качества, которые прививала мне мать. Приходилось учиться любить то, что мне претило, и превращаться в какого-то совсем другого, непохожего на меня человека.
Но главное испытание было впереди. Мойше объявил наконец, что я «парень крепкий», поскольку я давно уже служил ему боксерской грушей; самые жестокие его удары я принимал не морщась, а иной раз даже парировал. И вот теперь Мойше это оценил и пришел к заключению, что я созрел для настоящего испытания — драки.
— Надо тебе кого-нибудь отколошматить, — объявил он однажды. Я кивнул с притворным безразличием, но внутренне содрогнулся. Драк я боялся больше всего на свете и всячески избегал. Я потому и терпел удары Мойше, что надеялся таким образом уклониться от настоящей драки.
Я делал вид, что забыл о нашем разговоре; может, тогда на мое счастье мой непрошеный импресарио тоже о нем забудет. Однако Мойше в это время уже подбирал для меня «жертву». Когда он стал называть возможных противников — один страшней другого, я ужаснулся и сам занялся поисками.
Наконец я сделал выбор. Я выбрал Сиднея, застенчивого, тощего паренька, жившего по соседству. Мы с ним и двух слов не сказали. Сидней всегда находился под надежной защитой матери, которой все боялись как огня. Маленькая, невероятно свирепая, однажды она несколько кварталов гналась за Мойше со шваброй в руках. Поэтому, когда я сказал Мойше, что собираюсь поколотить Сиднея, он, восхищенный моей отвагой, даже присвистнул.
Расчет мой строился на том, что мать Сиднея защитит не только своего сына, но и меня. С сына она глаз не спускала. Вечно торчала в окне, как бдительный и грозный страж. Гулял Сидней обычно поблизости от дома. Улица в эти часы напоминала укрепленный средневековый город. Я поздравил себя с удачным выбором. Мысль о том, что драться, может, и вовсе не придется, придала мне воинственности и отваги. На время таким положением удовольствовался даже Мойше. В конце концов, ведь это ему когда-то пришлось улепетывать от свирепой защитницы Сиднея.
Но как-то раз, собравшись возле дешевой кондитерской лавочки, мы вдруг увидали, что к нам приближается Сидней. Он шел один. Трудно сказать, кто больше испугался — я или Сидней. Но Мойше запрыгал от радости:
— Ну вот он, случай, Моу, лучше не придумаешь!
Я проглотил комок в горле и кивнул. Сама мысль о том, чтобы просто так, без всякого повода ударить человека, вызывала у меня отвращение. Будь это не Сидней, а кто-нибудь другой, я бы, наверное, не так терзался. Но я смотрел в добродушное перепутанное лицо Сиднея и думал только об одном: ободрить, успокоить, сказать, что бояться нечего.