— Разрешите откланяться, — козырнул старику, почувствовав себя лишним, торопившийся к Мунире Галим.
— Нет, молодой человек, так не годится. Уж если дотащили меня, старика, хоть на пять минут пожалуйте в наш дом.
— Дядя военный, заходите, — присоединилась девочка к просьбе деда. — А вдруг вы встречали на фронте нашего папу…
В ее голосе было столько наивной надежды, что у Галима не хватило духу ответить отказом.
В огромной комнате, куда его ввели, царила полутьма от сплошь забитых фанерой окон. Свет проникал сюда только через небольшое, выпиленное в фанере и застекленное оконце. Везде книги, книги, книги. Даже весь пол загроможден стопками книг. Стоило Галиму сделать шаг, как он спотыкался о книги.
— Не обращайте на них внимания, — точно извинялся старик, грея свои закоченевшие руки у еще хранившей тепло железной печурки. — Приходится всем помещаться в одной комнате, так, знаете ли, теплее. А все эти книги мне нужны для работы.
Девочка тоже подсела к печке. Она не сводила нетерпеливых глаз с Урманова.
— Товарищ старшина, — решилась она перебить деда, — неужели и вы не встречали моего папу?
— Наш папа моряк, а этот дядя — пехотинец, — раздался откуда-то из-за печки насмешливый, чуть в нос голосок, и лет семи-восьми мальчик, с деревянной саблей на боку решительными шагами приблизился к Галиму и уважительно коснулся рукой его автомата. — А у вас есть запасной диск, дядя? Скажите, дядя, вы много врагов, — подчеркнуто твердо произнес малыш букву «р», — уложили из этого автомата?
— Было дело, — ответил Урманов, невольно усмехаясь солидности, которую напускал на себя мальчуган.
— Я, когда вырасту большой, тоже буду автоматчиком. Ведь вы автоматчик, дядя, да?
— Ах, Борик, только недавно ты говорил, что хочешь быть, как папа, капитаном и командовать подводной лодкой.
— Ну, это тогда ведь. А сейчас я хочу быть автоматчиком, — ничуть не растерялся мальчик. — Правильно, дядя, а?
Галим обратил внимание, что верхняя губа у мальчика чуть коротковата, и потому, когда он говорит, видны его ровные, крепкие зубы. Галиму показалось, что он уже гле-то видел такой же рот.
Задумавшийся о чем-то своем их дед-профессор вдруг будто очнулся.
— Это дети моей дочери, она погибла в самом начале войны при бомбежке. А где сейчас зять, отец их, не знаю. Он командир подводной лодки.
— Давно, давно писем нет, — пояснила девочка.
— Папа в партизанах, — безапелляционно заявил Борис.
— Простите, а как его фамилия? — внутренне задрожав, спросил Галич.
Перед его глазами предстало суровое Баренцево море. Пенятся гребни тяжелых зеленых волн; рассекая их своей стальной грудью, идет подводная лодка. Вот ее торпеды понеслись на вражеские транспорты. Взрывы, языки пламени. Все заволокло клубами дыма, А в рубке командир Шаховский.
Уже выйдя на улицу, Галим все еще не мог прийти в себя. В горле стоял комок, спиравший дыхание. Может быть, так же, как эти дети, ждут своего отца и дети Шаховского. А он никогда не вернется… Галим сжал зубы, на щеках его задвигались желваки.,
5
Когда Шалденко захлопнул за собой дверь госпиталя и шагнул на улицу, он невольно прищурил глаза — так ослепительно-ярко искрился снег под негреющими лучами декабрьского солнца, вставшего над городом в окружении венцеобразной дымки.
— К морозу! — весело подумал, вслух мичман. — Наперекор всем приметам службы погоды получается: и ветер угомонился, и метель отбушевала, — полагалось бы после снегопада морозу спадать, а он, похоже, собирается стать на внеочередную вахту…
Но что это?.. Перед глазами Шалденко вдруг поплыли темные круги, он как-то сразу обмяк, задрожали и подкосились ноги… Моряк поспешно обхватил руками белую колонну и прикрыл веки.
— Фу, черт, — отдышавшись, выругался он, — полежишь в этих госпиталях, совсем как барышня станешь. Слава богу, хоть никого поблизости-то нет, — огляделся он вокруг. — А то стыда не оберешься. Моряк — и падает в обморок при всем честном народе!
Петр поправил шапку, проверил,’ на все ли пуговицы застегнута шинель, и решительно шагнул с панели на еще не утоптанную мостовую — он во что бы то ни стало хотел сегодня же попасть в свою часть. Дойдя до перекрестка улицы, на которой стоял госпиталь, он обернулся и бросил последний взгляд на окна здания: не помашет ли кто из товарищей на прощание? Но большинство окон было забито фанерой, а редкие уцелевшие стекла сплошь запушил иней. На всякий случай Шалденко все же помахал над головой шапкой.