Шалденко уже был в центре города и шел по самой середине широкого проспекта, мимо красивого шестиэтажного дома, когда вверху загудело. Он задрал голову, всматриваясь в небо. Самолетов не видать, а гул моторов все слышнее…
— Чего вы стоите? Скорей за мной! Сейчас бомбить начнут! — закричала какая-то девушка, схватив его за руку и увлекая за собой.
Шалденко послушно шагал за ней, чтобы не отстать, очень крупными шагами, время от времени наблюдая за «воздухом».
Вскоре они сидели в темном убежище, заполненном людьми. На улице раздавались глухие взрывы. Одна бомба упала, видимо, совсем рядом — уж очень сильно дрогнула земля. «Только бы дверь не завалило!»— подумал Шалденко, чувствуя себя здесь непривычно бесполезным. Девушка сидела рядом, и ее маленькая рука, которой она все еще машинально стискивала широкую ладонь моряка, чуть дрожала. Шалденко, пригнувшись к девушке, ласково спросил ее:
— Боитесь?
— Я? Не боюсь… Я на работу опаздываю.
— А где вы работаете?
— На заводе.
— Как же вы попали сюда, в центр города?
— Ходила посмотреть нашу квартиру. Там ведь никого теперь… Я одна. Родители… — Не договорив, она отвернулась.
Эта чужая, незнакомая девушка, которую он не успел даже толком разглядеть, стала вдруг Шалденко такой близкой… Он-то ведь знает, каково потерять свою семью…
Кто-то зажег свечу. Слабый свет озарил тревожные лица, напряженные позы.
Теперь снаружи доносилась только стрельба зениток. Но и она постепенно стихала.
— Отогнали, — сказала девушка. — Идемте.
Наверху по-прежнему ярко светило солнце Но улицу нельзя было узнать. Фасад шестиэтажного дома рухнул, от двухэтажного, старинной архитектуры, дома на той стороне остались одни обломки. Девушка пересекла улицу и остановилась возле них.
— Это мой дом… был… — произнесла она глухо.
Шалденко только сейчас впервые разглядел ее: неправильное, но привлекательное, с широкими черными бровями лицо, голубые глаза смотрели печально и растерянно.
— Прощайте, — оторвалась наконец девушка от грустного зрелища и подала моряку руку. — Мне пора.
— Вы на завод? — промолвил Шалденко. — Разрешите, я вас провожу немного.
Девушка посмотрела на него удивленно:
— У вас так много времени?
— Я только что вышел из госпиталя, — ответил мичман, почувствовав в вопросе девушки укор.
Лицо девушки сразу изменило свое выражение.
— Простите меня… Я подумала было о вас нехорошо.
— Ну, вот и пришли, — вздохнув, сказала девушка, когда они свернули на улицу, где находился завод, — С разговорами и путь короче.
— Разрешите мне писать вам, — попросил в последнюю минуту Шалденко.
— Что ж, пишите. Я буду очень рада, — охотно согласилась девушка.
Петр записал ее адрес, и они расстались. На углу мичман обернулся. Девушка все еще стояла у заводских ворот Она подняла руку и помахала ему. В сердце Шалденко впервые за многие месяцы войны шевельнулось что-то похожее на радость.
В эгу самую минуту Галим Урманов нетерпеливо распахнул дверь госпиталя. Навстречу ему по широкой мраморной лестнице в расстегнутой шинели, без головного убора спускался полковник Ильдарский. Галим вытянулся, приветствуя комбрига. Но полковник шел с опущенной головой, никого и ничего не замечая вокруг.
Галима оглушило предчувствие: «Несчастье! С Му* нирой!» Несколько мгновений он стоял в нерешительности: идти за полковником или бежать к Мунире?..
В следующую секунду он уже устремился вверх.
Гулко отдавались под высокими сводами его торопливые шаги. Задержавшись на какое-то мгновение на площадке второго этажа, он с силой рванул на себя дверь и оказался в длинном, не очень светлом коридоре.
Навстречу ему шла сестра, Увидев его бледное, взволнованное лицо, она спросила испуганно:
— Что случилось?
— Где военврач Ильдарская? — с трудом выговорил Галим.
Сестра молчала, колеблясь, что и как отвечать этому странному бойцу.
— Да отвечайте скорее! Или вы плохо слышите? — крикнул Галим.
— Тише, ради бога, не кричите. Она вот в этой палате лежит. Но…
Урманов рванулся вперед. Сестра преградила ему путь:.
— Что вы!.. К ней нельзя.
Галим решительно отстранил ее и шагнул в палату. Мунира лежала забинтованная, изжелта-бледная, с закрытыми глазами. Губы у нее запеклись и посинели, Она тихо стонала.
Галим опустился на колени.
— Мунира…
А она даже глаз не открыла, даже не шевельнулась. Галим глухо, протяжно охнул, поцеловал край ее одеяла и, шатаясь, вышел из палаты. Он не видел, что навстречу ему спешили встревоженные сестры и врачи, не слышал, что они толковали ему. Он шел по коридору на ощупь, как пьяный, с поникшей головой, в одной руке шапка, в другой — автомат дулом вниз. Во всем теле чувствовалась такая тяжесть, словно на него навалили непосильный груз…