— А фронт? — спросила Мунира.
— Сейчас, пожалуй, я всего нужнее за станком. Не хватает рабочих рук…
— Нет, мы хотим идти на фронт, — упрямо сказала Ляля, — Я, по крайней мере, ни о чем другом не думаю.
Надя пожелала девушкам удачи, и Мунира с подругами повернули на Пионерскую.
— Может, и мне, как Наде, пойти на завод? — задумчиво сказала Хаджар.
Ляля решительно возразила ей.
— Фу, какая ты, Хаджар! — сказала юна, сверкнув черными глазами. — Что за характер! Раз поставила перед собой цель — добивайся ее.
— В труде можно проявить такую же доблесть, как и в бою, — заступилась Мунира за Хаджар.
— Все это правильно, девочки, — перебила Ляля. — Но мы-то ведь уже выбрали себе дорогу. Разве она плоха, чтобы ее менять, искать другую, колебаться?
На углу улицы Баумана внимание их привлек громкий, призывный голос диктора.
«Советские женщины! — неслось из репродуктора, — Поднимайтесь на священную войну против гитлеризма, за свободу народов, за счастье своих детей!»
Они остановились. Ляля крепко сжала руки подруг.
— Вот! — сказала она почему-то шепотом. — Слышите? К нам обращаются. А мы спокойненько разгуливаем по улицам Казани и все еще решаем — фронт или завод. Терпения больше нет!
— Тише, Ляля! Послушаем! — прервала ее Хаджар.
— Слушай, а я не могу больше… Стыдно мне. Я хочу дела, дела. Для чего у меня комсомольский билет в кармане?
И Ляля торопливо зашагала вперед, будто уже имела назначение на фронт..
«…На полях сражений Советского Союза решается будущее всего человечества».
Из последних слов диктора Мунира и Хаджар поняли, что передавали обращение ко всем женщинам мира, принятое на митинге советских женщин в Москве.
Глубоко взволнованные, они молча шли вдоль Булака. Вода в нем почти высохла. На дне по колено в грязи копошились ребятишки.
По каменному мосту они пересекли Булак и вышли на просторную улицу Кирова.
Девушки молчали. Но Хаджар была не в силах скрыть нервную дрожь, охватившую ее. В глазах Хаджар стояли слезы.
— Ляля права, — проговорила она наконец тихо, как бы себе самой.
А через несколько дней собрались на митинг и женщины Казани.
— Ты выступишь? — спросила Надя Егорова, когда Мунира, увидев подругу, подсела к ней.
— Нет. А ты?
— Я выступлю… Я… не могу не выступить… Мы получили извещение… о смерти отца…
— Наденька!.. Может быть, это ошибка?..
— Я так хотела бы… чтобы это было ошибкой. Но…
Митинг начался. Когда Надя пошла к трибуне, Мунира сидела как наэлектризованная.
— Мне тяжело говорить, — с трудом выдавила из себя Надя, задыхаясь от волнения и горя, — только на днях мы получили извещение о гибели отца… Можете понять, что переживает сейчас наша, семья… и как осиротел наш- дом. Страшно возвращаться с работы, товарищи! — Надя замолчала, глотая слезы. Потом подняла голову и, еще больше задыхаясь, сказала: — Сейчас я работаю на станке моего погибшего отца. Работаю с утроенной энергией… за отца… за себя, за тех, кто сейчас отстаивает нашу честь, нашу жизнь и свободу, наш прерванный мирный труд. И я думаю, каждый из нас работает теперь так, и только гак!
Когда Надя вернулась на свое место и села рядом с Мунирой, она крепко стиснула руки, будто поставила плотину, преграждая путь тем чувствам, что клокотали внутри. Мунира молча, с осторожной нежностью подсунула под локоть Нади левую ладонь и так застыла. Сердце ее было переполнено горячим сочувствием горю подруги.
Слово предоставили учительнице Эндже-апа Тазиевой. Мунира не видела ее со дня окончания школы и была рада встретить ее здесь. Эндже-апа была все такая же, только во взгляде появилось что-то новое, чего раньше не было… «Строгая сосредоточенность», — определила Мунира. Начала она говорить не спеша, как бы с трудом подбирая слово к слову. Но внутреннее напряжение делало ее слова пламенными.
— Велика наша любовь к родине. Но сердце советского человека большое. — В голосе Эндже-апа зазвучало предостережение. — Оно сумеет вместить в себе наряду с безграничной любовью и чувство великой ненависти. Да! Мы ненавидим фашизм, ненавидим всех, кто слезы и кровь народные превращают в золотые слитки. Пусть знают фашисты: народные слезы и кровь и в земле не высыхают. Наступит день — и эти убийцы будут держать ответ перед человечеством за все свои преступления…
В глубокой тишине, напоминавшей предгрозье, сотни людей слушали гневные слова учительницы. Она говорила о том, что фашисты предают огню ценнейшие памятники культуры.