Она уже мертва. Слишком много тяжелых ран, слишком много крови. Слишком долго мерзла. Лучший врач Мэнда опоздает, даже если Анж рухнет в его руки прямо сейчас.
Как в легендах влюбленный принц не застыл насмерть? Грела истинная любовь? Впрочем, в него ведь не стреляли.
Далеко-далеко позади — королевский приказ-приговор, озверевшие враги, их злобные крики, родной город, обернувшийся Бездной. Горе-беглянка так ждала спасительные сумерки, и вот они давно упали, а она — всё еще нет.
Пусть! Лучше умереть от боли здесь, чем в лапах врагов. Но, Творец милосердный, пусть уже это случится скорее!
Холод проморозил насквозь. Струится в жилах вместо крови. Пополам с агонией. А кости просто превратились в лед.
Боль — это морская волна. Прилив. Когда-нибудь она перестанет расти и накрывать всё сильнее. Когда-нибудь душа Анж улетит без всяких Алых Крыльев.
Она не плакала много лет, а теперь уже нет ни сил, ни голоса. Только жалкий хрип. Еле слышный. Скоро прервется и он. А в мокрых ресницах замерз иней.
Когда-то старшая сестра читала младшей сказки, а потом они застыли обе. Только одна — навсегда.
Слишком повезло — попала в две сказки сразу. Об Алых Крыльях и Ледяной Деве. Почему никто нигде не пишет о БОЛИ?
А у нее — столько оттенков. Столько граней. И каждый раз, когда кажется — дальше уже некуда, боль всегда в силах удивить новизной.
Ни руки, ни ноги уже будто не свои. Они — ветра. Это его воля кружит и вертит случайную пленницу. Она сама выбрала стать игрушкой вольной, жестокой стихии, а не людей. И уж тем более — не голодных змей.
А за выбор надо платить. Иногда — жизнью. Или медленной смертью.
И безумно жаль собственных иллюзий, но полной свободы не бывает. Ни для кого из живых. Наверное, даже в смерти.
Безумно жаль лишь одного — теперь никто никогда не спасет ее родных, потому что Анж умирает. Ее саму могла бы спасти лишь Иза, но сестры здесь нет. Ее царство кончилось вместе с границей Тайрана.
Как бесконечна агония, когда жизнь уже позади, а смерть еще только тянет лапы. Примеряется. Растягивает удовольствие. Как змеев дядя. Отец и убийца Алессандро. И тети, и малышей…
Что они все ему сделали? И что такого подарили голодные змеи, что оно стоило того?
И бесполезно молиться. Это Анжелика знала и прежде, а уж теперь… Она сама предала Творца, когда бросила на произвол судьбы веривших ей монахинь. Так зачем теперь Творцу спасать отступницу? И зачем слушать ее мольбу о спасении родных, если именно ради них она предала монастырь?
А если б Творец хотел помочь — давно покарал бы дядю сам. А заодно отомстил за всех погибших и спас еще живых.
Дикий рывок прошил всё тело новой болью. Новым приливом.
Тряхнуло вновь. И шарахнуло о жесткую твердь. Треск промерзшей ткани — где-то вверху. Не увидеть. Не поднять заледеневшую голову.
Анжелика зацепилась и повисла на очередной скале. За какой-нибудь острый камень. И сейчас все-таки рухнет вниз.
Наверное, на новые острые камни. Или на колкий лед.
Надо зацепиться хоть за что. Хоть чем. Очевидно, зубами. Если бы хоть они еще слушались.
Мало ли что кому надо? Анж уже не чувствует ни рук, ни ног. Да и тяжелющая рама мешает. Тянет вниз. В смерть.
А острый утес рвет Алые Крылья. Цвета боли. Сотни и тысячи оттенков бесконечной агонии.
Встретит ли Анжелика после смерти маму и Алессандро? Вряд ли. Они-то точно в Ирие, а вот ее за всё хорошее как раз определят в совсем другое место.
Разобьется ли Анж насмерть, или вороны успеют выклевать глаза живой? Как в самых жутких кошмарах — после очередной слишком реалистичной книги. В ресницах столько льда, что уже даже не зажмуриться. За что ее предал еще и ветер?
Новый треск, и новый рывок — вниз. В смерть или новую агонию. В первую из Бездн — еще прижизненную. Неужели Анжелике всё еще может быть страшно?
Какая разница — с воронами ли без, если потом наконец смерть дотянется?
Падение внезапно замерло. До странного мягко. При том, что, кажется, внизу теперь что-то твердое. Даже если лед или камни — неизвестно.
Сломала Анж спину или нет? Всё равно ничего уже не чувствуешь. Боль — сама по себе. Не зависит уже ни от чего.
И какая уже разница, если спастись невозможно? А смерть опять промахнулась. Кто бы помог умереть побыстрее…
Вверху, в кровавом тумане — лицо. Человеческое. Медленно уплывают вверх скалы. Приближается земля.