Меня считают удивительным и очень наблюдательным (что особенно странно для такого рассеянного человека, как я). Не спорю, скорее, удивляюсь, почему другие не видят того, что вижу я. Здесь, в Длинном Поле, я чувствую, как вокруг меня с первого же дня возвращения возводится невидимая стена. Меня боятся. И это меня печалит.
Глава 7
Жизнь с человеком если поначалу и казалась нелепой шуткой, то сейчас Ороро к ней немного привык.
Он встрепенулся крылышками, так и эдак подставляясь под ласковые лучи солнца, пытаясь впитать как можно больше тепла. Настроение запрыгало, заскакало, как сверкающие на солнце капли воды, когда он, напевая детские стишки, которым его обучила Анн, вприпрыжку поливал посаженные вместе с Ингрэмом небольшие деревца и кустики. Становилось так смешно и весело, что хотелось запрыгать, замахать крыльями, разорвать что-нибудь руками со всех сил. Например, эту дурную козу, будь она неладна.
Испуганно вереща, эта беглянка носилась по всему двору и огороду. За ней было трудно угнаться, проще было бы на крыльях, но Ороро уже проделал такое однажды и повторять не хотел - коза с перепугу перемахнула через забор и умчалась в лес. Ух, и натерпелся же он страху! Представил, что, если козу не догонит, потеряет, Ингрэм начнет ругаться. Или того хуже - разочаруется и промолчит. Когда Ингрэм так вздыхал и молчал, Ороро чувствовал себя ужасно виноватым.
Ингрэм не сердился на него по пустякам. Если Ингрэм сердился, значит, он сделал что-то плохое и должен понять, что и как это исправить. Объяснения Ингрэма доходили до него с трудом - все еще было непривычно примерять на себя людские правила и устои, но, поразмыслив над ними, Ороро приходил к выводу, что они не лишены обоснования, и все чаще мрачнел, вспоминая свою прежнюю тэйверскую жизнь.
Вскоре коза вернулась в загон сама и позволила себя подоить. Мурлыкая песенку, Ороро торжественно внес домой крынку молока. Он неимоверно гордился своими умениями. Хмыкнул, вспомнив, как Ингрэм учил его доить козу. Тогда казалось, что он ни за что и никогда этого не сделает, теперь же лишь удивлялся, как мог бояться и не уметь такой простой вещи.
Он спустился в прохладный погреб, водрузил молоко на полку и, поднимаясь по лестнице, неуклюже задевая стены сильно выросшими крыльями, почесал затылок. Отстраненно удивился, что когда-то таскал длинную косу. Короткие волосы и впрямь были гораздо удобнее, и в деревне у всех мальчишек были короткие, у самого Ингрэма были короткие. Ингрэм подстригал их, как только они отрастали и начинали мешаться. Он часто равнял свои волосы на лице - это щетина, которая может разрастись до бороды, пояснил он однажды, когда Ороро пристально следил за тем, как он ловко орудует странным плоским ножом. Прежде чем провести им по лицу, Ингрэм обмазывался пенкой из мыльной травы. Кожу брил. Кожа становилась гладенькая. Ороро хотел бы сам попробовать, да не было у него волос на лице, да и не видел он никогда, чтобы у взрослого тэйвера такое водилось - у взрослого тэйвера проступали узоры на скулах и подбородке. В очередной такой день, когда Ингрэм достал свой плоский нож, Ороро попросил попробовать, но Ингрэм усмехнулся и сказал "нет уж" таким голосом, будто у него попросили о несусветной глупости. В деревне у людишек-мужчин были разные бороды - и густые бородищи, и тонкие, как у их козы, и как мохнатая полушапочка у Хорея. Совсем безволосые лица тоже попадались, и с волосами под носом...
Ороро внимательно оглядел свое лицо в зеркальце, потянул пальцами в стороны, скорчил рожицы, расхохотался. Проступающие узоры на скулах день ото дня немножечко менялись.
"Расту", - самодовольно подумал Ороро.
***
Дни ринулись сплошным потоком, не оставляя времени на горести и неприятные мысли о своем народе - слишком много всего нужно было сделать, чтобы подготовиться к зиме. Ороро часто ходил вместе с Ингрэмом в деревню и знал теперь о людской культуре больше, чем мог прежде представить. Например, узнал, что у людишек не было какой-то одной религии. Толстая Мэриэль таскала угощения старому дереву в поле в ночь полной Зельды. Юки же, застав Ороро в таверне за ее старой книгой с картинками древних богов, заявила, что Мэриэль не должна учить ребенка лже-религии, и что правильная религия одна - людей Востока, та же самая, что у шэйеров о круговороте душ.
- Хм, - изрекла она. - У тебя черные глаза, Ороро, твоя душа в прошлой жизни жила в теле тэйвера.
"Она и сейчас там живет", - подумал Ороро, с интересом слушая заспоривших женщин.
Он узнал, что в самый жаркий день лета (на самом деле жарких дней было много, и Ороро не взялся бы утверждать, был тот день жарче или нет) после того, как заканчивалась уборка сена, начинался праздник с играми, песнями, танцами, и люди были непривычно нарядные и даже красивые.
Веселье началось с самого утра, и когда Ороро и Ингрэм добрались до деревни, оно шло уже полным ходом. Главная улица пуще прежнего была заставлена прилавками с разнообразной снедью и вещицами, разукрашена лентами и яркими тканями. Приехали жители соседних деревень, и такую огромную толпу людишек Ороро увидел впервые в жизни. Он успел немного испугаться, прежде чем Ингрэм взял его за руку и негромко сказал, что они могут уйти в любой момент. После этих возмутительных слов Ороро тут же расслабился, расправил плечи, отдернул руку и заявил, что намерен как следует повеселиться. Праздник захватил его, и, даже вымотавшись к вечеру до предела, он упрямился и уговаривал Ингрэма остаться еще чуть-чуть, тоже спеть, ну пожалуйста! и Ингрэм пел, и уже не ожидавший этого Ороро таращился на него и не мог наслушаться, а раскрасневшаяся Мэриэль размахивала кружкой пенного хмельного напитка и хохотала, что он о папке своем ничего не знает. Ингрэм и танцевать умел и ему показал, как надо, и развеселился даже и заулыбался по-настоящему, и тоже неожиданно стал красивым и совсем не старым.
После заката люди зажгли костры вдоль реки и пели песни до самых петухов. Ороро выбился из сил, поддерживая оборот в человека, и Ингрэм на руках понес его домой. Ороро чуть не плакал от досады - уж очень хотелось послушать еще песен! У самой опушки, на границе леса, Ингрэм остановился. Ороро вернул свой облик и едва не упал в обморок. Все съеденные пирожные вывалились на землю, было до слез обидно. Задумчивый Ингрэм расстелил на земле свою легкую накидку и устроился на ней, оставив свободное местечко. Приведя себя в порядок, Ороро плюхнулся рядом. Отсюда были слышны песни и видны у деревни и у реки танцующие огни.