Практически каждый, кто знал Василича, испытывал к нему беспричинное чувство уважения за его доброту, широкий ум и трезвый взгляд на вещи. Эти же качества, по иронии судьбы, всех от него и отталкивали. Однако были и причины для подобного уважения, потому как насчитывалось не меньше сотни человек, которым Василич в нужное время помог справиться с какой-либо проблемой. Всё это позволяло поставить его в отдельную категорию местных почти-святых, что безвозвратно отдаляло его от всех остальных деревенских обывателей. У него не было близких друзей, но почти каждый в деревне считал его своим товарищем. Даже Петро, главный деревенский дебошир, не смел никогда сказать ничего плохого Василичу в лицо, лишь изредка посмеиваясь над его странным нелюдимым характером, когда тот отказывался с ним выпить, на что Василич лишь добродушно улыбался своей всепрощающей улыбкой пророка. Подобная репутация "хорошего парня" послужила надёжной основой для того, чтобы на него обратила внимание первая деревенская красавица, уставшая от однообразия пьяных зазывал.
В общем, репутация Василича в деревне была репутацией отшельника, немного чужого, но всегда такого необходимого окружавшим его людям, поэтому и близкое общение с ним сулило лишь зачисление в категорию "странных", к которой принадлежал он сам.
– Василич, ты? – негромко спросил я, чтобы не напугать, хотя и так уже узнал его.
Лицо Василича резко поменяло выражение, таинственная зачарованная улыбка исчезла, обнажив растерянность и страх. Он резко испуганно обернулся, а, увидев меня, огляделся по сторонам, будто испугавшись, что его застукали за каким-то непристойным занятием.
– Фу, ты, Колька, напугал! – облегчённо произнёс наконец Василич после того, как убедился в отсутствии угрозы со стороны "лишних глаз", и его лицо вновь обрело привычную для всех добродушную улыбку.
– Ты чего тут, Василич? – подозрительно спросил я.
– Да так… Вот, воздухом дышу!
Я видел, несмотря на темноту, как глаза Василича растерянно и застенчиво забегали по сторонам.
– А то тебе в селе воздуха не хватает?! – поддразнил я его и дружелюбно засмеялся.
Василич тоже добродушно рассмеялся, но ничего не ответил на мою такую остроумную – как мне казалось – шутку.
– Случилось чего, Василич? – спросил я уже серьёзно.
– Да нет, с чего бы?! Просто сижу думаю. А ты-то чего тут?
– Гуляю просто. Спать не хочется. Завтра никуда вставать не надо… Красиво-то как, а?! – посмотрев вверх, сказал я.
Василич сделал вид, будто видит звёзды первый раз в жизни.
– Да, ничего, – ответил он и благоговейно посмотрел на чёрное необъятное небо.
По всему было видно, что Василич слегка стеснялся проявления своих эстетических чувств на людях, многие из которых даже и не понимали смысла слова "эстетический", поэтому старался скрывать их. Вероятно, он опасался, что подобного рода откровения, столь непривычные для черствых деревенских душ, способствуют ещё большему отдалению его от окружающих, что он воспринимал, несмотря на показное равнодушие, очень болезненно. Или же просто он окончательно уверовал в то, что его взгляды на жизнь не разделяет никто из его близких, поэтому боялся лишний раз показаться смешным.
– А ты что же, на звезды любоваться любишь? – с оттенком подозрения и с показной насмешкой в голосе спросил Василич.
– "Любоваться любишь"! – усмехнулся я этой бросающейся в уши тавтологии, на что Василич никак не отреагировал. – Ну, бывает и любуюсь. Чего же тут преступного?!
– Верно!..
Василич явно замешкался с реакцией, пытаясь уловить возможный сарказм в моём ответе, но, убедившись в моей искренности, прямо-таки расцвёл.
– Верно, да! – твёрдо сказал он. – Ничего преступного!
Василич улыбался уже не обычной напускной улыбкой, а буквально светился счастьем, подобно блестевшим высоко в небе звёздам. Он будто получил только что какое-то подтверждение своим давно вынашиваемым мыслям, до которого сам не додумался лишь самую малость.