Он крепко спал, когда она поднялась на рассвете и зажгла свечу. Он даже не пошевелился. И снова она всмотрелась в его лицо, такое теплое, расслабленное, неподвижное. И незащищенное. Лежать всю ночь рядом, обнаженными, ни о чем не заботясь, — вот истинное доверие; но само это слово ей не нравилось. Ах, если б можно было избавиться ото всех слов сразу! Однако пора: вот-вот встанут слуги. Итале предпочитал уходить от нее еще до рассвета. Однажды ему пришлось испытать жестокое унижение: они проспали, и Луиза в десять утра выводила его из дому тайком с помощью горничной — это была сцена, вполне достойная комической оперы, и Луиза охотно посмеялась бы, да только Итале было не до смеха. Он по-прежнему очень неодобрительно относился к подобным шуткам — наивный провинциал, суровый школяр, очередной лишенный чувства юмора «Робеспьер», неотесанный педант, самодовольный осел… Вспомнив свое тогдашнее раздражение, Луиза почувствовала, что былой страх вновь поспешно отвоевывает свои позиции в ее душе, восстанавливает рухнувшие было преграды, гонит прочь благодарность, плодотворное тепло доверчиво прильнувших друг к другу тел, заставляет не смотреть спящему Итале в лицо… И она довольно грубо разбудила его, громко окликнув по имени. Он испуганно вскочил, потом снова лег и пробормотал что-то невнятное.
— Проснись, да проснись же!
— Уже проснулся, — сказал он, прижимаясь лицом к ее плечу.
— Господи, какой кошмарный у тебя нос! — прошептала она, на мгновение вновь проваливаясь в сладкое тепло. — Как у корабля! К тому же ты его всегда вверх задираешь!
Он уже снова спал.
— Итале, уже светает!
— Я не хочу уходить, — простонал он и принялся сонно целовать ее шею и грудь. Она вся напряглась, потом легонько отодвинулась от него, выскользнула из постели и, накинув пеньюар, повернулась к нему спиной.
— Я скажу, чтобы Агата проверила, нет ли кого на черной лестнице.
— Луиза, погоди!
Она с легким раздражением посмотрела на него через плечо.
Он сел, поскреб в затылке, сказал нерешительно:
— Я собирался поговорить об этом вчера, но было уже поздно, и мы… — Он откинул волосы со лба и посмотрел на нее, окутанный неярким облачком света от горящей сзади свечи. Лицо его по-прежнему было сонно-неподвижным и беззащитным, губы чуть припухли. — Мне, возможно, придется на некоторое время уехать из города…
— Куда? Надолго? — Она спросила это удивительно ровным тоном.
— Амадей давно просил меня погостить у него. И мне самому тоже очень этого хотелось бы. А потом я собираюсь поехать в Ракаву, чтобы написать серию статей о положении дел в тамошних краях. А может, сумею найти подходящего автора, который сможет что-нибудь написать для нашего журнала. В общем, я думаю, это займет несколько недель.
Луизе было неприятно сознавать, что ее тяжелые светлые волосы сейчас спутаны и в беспорядке разбросаны по плечам; вчера она так и не успела заплести их в косы… Она подошла к туалетному столику и несколькими резкими уверенными движениями зачесала непослушные пряди назад.
— Значит, Амадей все же решился уехать?
— Да. Он собирался уехать еще дня три назад и очень просит меня поехать с ним вместе.
— Ну что ж… Между прочим, он вот уже лет пять все уезжает в Полану, да никак не уедет. С тех пор, как мы с ним познакомились. Уверяю тебя, он там долго не задержится. — Если Итале уедет на месяц или на два и она сможет наконец спать одна, ей уже не нужно будет метаться между несовместимыми решениями, ее уже не будут терзать мысли о ревности, беспокойство, презрение, страхи. Прочь все эти страхи, которые навязывают ей тело, душа или еще какая-то нелепая незримая сила! Она будет свободна… — Не пропадай надолго, — сказала она вслух.
— Не пропаду, не бойся! — с наивной благодарностью откликнулся он, вскочил и принялся быстро одеваться. Луиза в зеркало видела, как он надел рубашку и стал ее застегивать, потом воротничок, галстук и прочие важные принадлежности мужского туалета — жилет, длинный сюртук… — Самое позднее вернусь в середине ноября. — Он явно опасался, что она станет возражать, и теперь испытывал облегчение, поскольку она этого не сделала.