— Да, но Красс был высокородным римлянином, полководцем, героем сражения Квиринальского холма. Сулла лишь пожурил своих подручных. Но еще до этого скандала Красс первым включился во все эти дела, сразу же вслед за Помпеем. Людям Красса благоволили даже больше, чем самым старым друзьям и сторонникам Суллы.
— Таким, как вы сами.
— Да.
— Как я понял, Муммий получил в чем-то лучший кусок, чем вы, а Сулла встал на его сторону.
— Это была одна собственность, получить которую очень хотел каждый из нас.
— Недвижимость? Или же человек?
— Раб.
— Понимаю.
— Нет, вы не понимаете. Этот парень был собственностью некоего сенатора в Риме. Однажды я услышал его пение на одном званом обеде. Он приехал из моего родного Города Этрурии. И пел на диалекте, которому я научился еще ребенком. Его пение трогало меня до слез. Узнав, что его продавали вместе с остальными рабами дома, я поспешил в Форум. Аукционист был приятелем Красса. Оказалось, что приобрести этого парня хотел также Муммий, но вовсе не из-за его пения. Аукционист не обратил внимания на мою просьбу, и Марк Муммий получил весь лот рабов за цену поношенной туники. Как он был доволен. Мы обменялись угрозами. Я вытащил нож. В толпе было полно людей Красса, и мне в конце концов пришлось спасаться бегством. А они свистели мне в спину. Я пришел к Сулле, требуя справедливости, но он отказался вмешиваться. Муммий был слишком близок к Крассу, сказал он, а в тот момент он не мог позволить себе портить с ним отношения.
— Таким образом, Муммий взял верх, и раб достался ему.
— Но этим дело не кончилось. Всего через два года Муммий потерял к нему интерес и решил от него отделаться. К тому времени Сулла умер, и я не имел влияния в Риме. Я написал письмо Муммию, в котором просил его позволить мне выкупить юношу. Так знаете, как он поступил? Он послал письмо по кругу на званом обеде, сделав его объектом для насмешек. А потом пустил по кругу и юношу. И позаботился, чтобы об этом узнал я.
— И что же этот парень?
— Муммий продал его работорговцу, отплывавшему в Александрию. И он исчез навсегда. Моллион! — позвал он. — Сегодня твои руки что-то не помогают!
— Терпение, хозяин, — отозвался раб. — Ваш позвоночник жесткий как деревяшка.
Открылась дверь. Вместе с холодным воздухом ворвался высокий, пронзительный голос Сергия Ораты.
— И еще больше труб проложено под этим полом и в обеих стенах, — продолжал он начатую фразу. — А вот вентиляционные отверстия, воздух из которых равномерно распространяется по помещению. — За ним следовал энергично кивавший вдогонку его словам Экон. Ората был гол, если не считать очень широкого полотенца вокруг талии. От его пухлой розовой плоти поднимались клубы пара.
— Гордиан, ваш сын — способный ученик. Лучший слушатель из всех, кого я когда-либо встречал. Мне кажется, что у мальчика технические способности.
— В самом деле? — Я глянул на Экона, лицо которого выражало скуку. Несомненно, мысли его витали в более поэтических сферах подводного пейзажа женских бань, где царила Олимпия.
— Я и сам всегда так думал, Сергий Ората. Конечно, он не может ставить сложные вопросы, но вчера он с большим любопытством смотрел на устройство для слива воды после пропускания ее через бассейны. Я говорил ему, что система труб ведет в залив, но мои объяснения его явно не удовлетворили.
— О, правда? — Ората выглядел очень довольным. А Экон в недоумении смотрел на меня, пока я не подмигнул ему, когда Ората повернулся ко мне спиной.
— Тогда я должен объяснить ему все более подробно, ничего не упуская. Пойдемте, молодой человек. — Ората скрылся за дверью, а Экон устало потащился за ним.
— Сергий Ората не такой простак, каким хочет казаться, — заметил актер с насмешливой улыбкой. — У него на плечах есть умная голова, непрерывно вычисляющая и подсчитывающая доходы. Он достаточно богат, и ходят слухи об его слабости к азартным играм и к танцовщицам. И все же в этом доме он кажется образцом добродетели. Не таким алчным, как Красс, и не таким порочным, как Муммий.
— О Крассе я знаю очень мало, — признался я, — только то, что говорят за его спиной в Форуме.
— Верьте каждому слову. По правде говоря, я удивляюсь, как это он не вынул изо рта трупа монету.
— Что же до Муммия…
— Свинья.
— Он представляется мне каким-то странным человеком. В нем есть жестокость. Я сам видел ее пример во время нашего морского перехода сюда. Для тренировки он заставил гребцов на триреме работать с максимальным напряжением.
— Это похоже на Муммия. Дисциплина для него — бог, прощающий все пороки, такой же как нажива для Красса, любое средство оправдывает цель. Оба они — две стороны одной и той же монеты, во многом противоположные друг другу, но по самой сути одинаковые. — Такая критика показалась мне очень странной из уст человека, так тесно связанного когда-то с Суллой. Но, как говорят этруски, любовь закрывает глаза на разврат, тогда как ревность всюду видит порок.
— И все же, — продолжал я, — я думаю, что уловил в них обоих некую слабость, мягкость, проглядывающую через их защитную броню. Броня Муммия из стали, броня Красса из серебра, но почему любой человек, покрывая себя броней, оставляет открытым самое уязвимое место?
Метробий поднял бровь и посмотрел на меня с особым вниманием.
— Да, Гордиан из Рима, вы, кажется, более проницательны, чем я думал. Что же это за слабости, выказываемые Крассом и его ближайшим помощником?
— Я пока еще очень мало знаю о них обоих, чтобы говорить об этом, — пожал я плечами.
— Ищите и обрящите, Сыщик. Но довольно об этой парочке. Давайте сменим тему разговора.
— Возможно, вы сможете рассказать мне что-нибудь о Луцие и Гелине. Как я понимаю, вы с Гелиной очень близкие друзья.
— Да, это так.
— А с Луцием?
— Вы, кажется, пришли сюда сразу после осмотра расписанного Иайей вестибюля?
— Да.
— Тогда вы должны были видеть его портрет.
— Какой портрет?
— Медузу, изображенную прямо над дверью.
— Что? Ах, понимаю. Вы шутите.
— Вовсе нет. Посмотрите как следует на нее в следующий раз, когда там будете. Тело медузы, а лицо безошибочно Луция. Это бросается в глаза. Блестящий образчик сатиры, тем более исчерпывающий, что сам Луций никогда не понимал шуток. Иайа слыла в свое время тончайшей портретисткой в Риме, и с полным основанием.
— Значит, Луций был медузой?
Метробий фыркнул.
— Более бесполезного человека мне встречать не приходилось. Просто скамейка для ног Красса, хотя и у скамейки для ног может быть больше индивидуальности. Таким людям лучше не рождаться.
— Но Гелина любила его.
— Любила? Да, я полагаю, что любила. «Любовь слепа», как говорят этруски.
— Я как раз думал об этой поговорке. Но мне кажется, что Гелина — чувствительная женщина. Она очень озабочена судьбой своих рабов.
Метробий пожал плечами.
— Если Красс настоит на их уничтожении, это будет глупым расточительством, но я уверен в том, что он тут же предоставит ей новых. У Красса рабов больше, чем рыбы в море.
— Меня удивляет, что Гелина смогла убедить Красса послать корабль за мной.
— Гелина? — Метробий как-то странно улыбнулся. — Да, первой назвала ваше имя Гелина, но я сомневаюсь, чтобы она сама подвигла Красса на такую меру и расходы из-за простых рабов.
— Что вы хотите этим сказать?
— Я думал, что вы знаете. Здесь есть еще один человек, который хочет видеть этих рабов вырванными из челюстей смерти.
— Кого вы имеете в виду?
— Кто отправился аж в Рим, чтобы привезти вас сюда?
— Марк Муммий? Человек, который едва не довел гребцов на триреме до смерти из-за прихоти? К чему ему было шевельнуть хоть пальцем ради спасения рабов Гелины, да к тому же еще и против воли Красса?
— Я был уверен в том, что вы знаете. Когда вы говорили о слабости Муммия… Вы разочаровываете меня, Сыщик. Неужели вы действительно глупы, как я подумал сначала. Мы сидели рядом на обеде вчера вечером и видели ясно слезы, брызнувшие из глаз Муммия, когда запел раб. Неужели вы думаете, что он плакал от дешевой сентиментальности? Такие люди, как Муммий, плачут только тогда, когда разбивается их сердце.