Оруэлл всё еще считал, что левые интеллектуалы являются частью общего фронта борьбы с всемирным капиталом и обязаны объединиться ради этой священной битвы. Но в реальности не существовало ни всемирного капитала, ни общего фронта: капиталисты не были едины, так как конкурировали за рынок; революционеры не были едины, так как бились за идеологическое первенство. На собственном опыте Оруэлл убеждался, что в этой битве все средства оказывались хороши, что информация, сообщаемая в газетах, могла быть не просто выборочной, но и лживой. Особенно поражало Оруэлла, что лондонские газеты не были заинтересованы в правдивых репортажах. Из Испании Оруэлл привез подборку тенденциозных публикаций, собранных, чтобы затем в Англии заниматься опровержением лжи, и массу газетных вырезок, по его мнению, правдиво отражающих события в Испании. Он разослал эти вырезки в центральные газеты, в частности в лейбористскую «Дейли геральд», но этот материал был проигнорирован{392}.
Редактор «Нью стейтсмен» Кингсли Мартин, в целом положительно относившийся к творчеству Оруэлла, заказал ему очерки о пребывании в Барселоне. Первую предназначенную для журнала статью, посвященную событиям в Каталонии в мае — июне 1937 года, писатель назвал «Барселонский свидетель». Он попытался объяснить сложное переплетение событий, приведшее к запрещению ПОУМ и возникновению «межреволюционного конфликта»; писал, что республиканское правительство «имеет с фашизмом больше сходства, чем отличий», что для достижения социалистических целей республиканцы используют «фашистские методы». Фашизм вторгается в демократические страны через задние двери — таков был лейтмотив статьи. И о том же 1 августа 1937 года он писал своей читательнице, отвечая на вопрос, что на самом деле происходит в Испании: «Если фашизм означает подавление политической свободы и свободного слова, аресты без суда и т. п., современный [республиканский] режим Испании — это фашизм… Я не имею в виду, что власть нынешнего правительства не лучше, чем Франко, если бы он победил, но разница только в степени, не в существе»{393}.
Естественно, посланный Мартину очерк был отвергнут. По мнению редактора, он мог причинить только неприятности, причем и журналу, и автору. Вслед за этим «Нью стейтсмен» отказался публиковать написанный Оруэллом обзор литературы об испанской гражданской войне, в котором была показана тенденциозность и лживость большинства изданий, а заодно подвергнут критике развернутый в СССР Большой террор. Мартин указал автору на недопустимость какой бы то ни было критики СССР: «Является фактом, достойным сожаления, — писал он Оруэллу 29 июля 1937 года, — что любая враждебная критика современного российского режима неизбежно будет принята как пропаганда против социализма»{394}.
Понимая политическую целесообразность, исходя из которой был отвергнут его очерк, Оруэлл тем не менее был не в состоянии отойти от своей позиции. Он был целиком поглощен своим испанским опытом. Эйлин с долей тревоги писала в конце 1937 года, что испанская война «доминирует в нашей жизни самым непредсказуемым образом», что ее муж продолжает думать и писать о ее ужасах{395}. Примерно о том же шла речь в письме Оруэлла одному из знакомых: «Я просто ни о чем не могу писать, кроме Испании, и сражаюсь с чертовой книгой о ней… Эти испанские дела до такой степени привели к моему расстройству, что я действительно не могу писать ни о чем другом, и, к сожалению, писать надо не о живописных вещах, а о сложной разрушительной истории политических интриг между массой космополитичных коммунистов, анархистов и т. д. Помимо книги я не делаю ничего, кроме подготовки второстепенных рецензий, которые вообще не могут считаться писательством».
Оруэлл даже жалел, что ввязался в войну на стороне милиции ПОУМ, что ему пришлось участвовать в уличных столкновениях в Барселоне, а затем бежать из страны. Если бы он отправился в Испанию без политических рекомендаций, как обычный доброволец, то скорее всего вступил бы в Интернациональную бригаду. Но в этом случае он скорее понял бы истинный характер испанской войны и «безусловно получил бы пулю в спину как “политически ненадежный” или, по крайней мере, находился бы в тюрьме». А теперь коммунисты называли его фашистом, газета «Дейли уоркер» многократно пыталась скомпрометировать его в глазах всей левой общественности{396}, Голланц отказывался иметь с ним дело как с троцкистом{397}. «Ну и спектакль! — восклицал Оруэлл в одном из писем. — Подумать только, что мы всего лишь через шесть месяцев превратились из героических защитников демократии в троцкистов-фашистов, пробиравшихся через границу и по пятам преследуемых полицией»{398}.