О взрывах, обвалах, отравлениях угольщиков ядовитыми газами пресса писала постоянно. Но Оруэлл обратил внимание на еще одну страшную опасность: многократные катастрофы, происходившие в шахтах во время спуска под землю и подъема наружу. Устаревшие, плохо закрепленные, переполненные рабочими клети не выдерживали нагрузки. Шахтерская вдова рассказала ему, как погиб ее муж: клеть, в которой он находился, упала с почти полукилометровой высоты. «Они никогда не смогли бы собрать и куски тела, если бы он не надел новую клеенчатую робу»{302}.
Сохранились заметки и выписки, которые делал Оруэлл в местных библиотеках из публикаций, посвященных угольной промышленности. На основании этих источников за 1927–1934 годы он подсчитал, что ежегодно каждый восьмисотый шахтер погибал, а каждый шестой получал увечье{303}. В связи с этим он замечал, что на севере Англии идет настоящая война, но несет потери в ней только одна сторона.
Уже в самом начале путешествия по рабочим районам Оруэлл решил не ограничиваться серией репортажей, а написать хорошо документированный единый текст о жизни британских промышленных рабочих, прежде всего горняков. Позже, в статье «Почему я пишу», он подчеркивал, имея в виду прежде всего свою работу о шахтерах Северной Англии: «Каждая всерьез написанная мною с 1936 года строка прямо или косвенно была против тоталитаризма и за демократический социализм, как я его понимал». При этом, сознавая, что речь идет о работе публицистической, а не художественной, он стремился превратить политическую литературу в искусство: «Исходный рубеж для меня всегда — ощущение причастности, чувство несправедливости… До тех пор, пока я жив и здоров, я не перестану серьезно думать о стиле прозы, любить землю, получать радость от материальных вещей и от осколков того, что принято называть бесполезной информацией»{304}.
Оруэлл завершил свою командировку пребыванием в Южном Йоркшире, где изучил условия труда корабельных грузчиков и других портовых рабочих. Он, правда, позволил себе небольшой отпуск, проведя в начале марта неделю в доме своей старшей сестры Марджори и ее мужа Хамфри Дейкина в Лидсе. Но и здесь, по существу, продолжалась работа. Племянница Джейн вспоминала, как однажды семья (у Дейкинов было трое детей) вместе с Эриком отправилась на крохотной машине на загородную прогулку. Эрик расположился на заднем сиденье и, скрючившись, потому что места было очень мало, неотрывно читал какую-то книгу{305}.
По поводу этой поездки писатель отметил в своем дневнике, что, с интересом осмотрев находившийся неподалеку дом-музей писательницы Шарлотты Бронте и отдыхая душой в сравнительно изолированной от цивилизации местности, он и там обнаружил следы промышленного загрязнения. «Может быть, это зависит от времени года, но даже здесь, за много миль от любого промышленного города, задымленность является особенностью этой части страны, и дым висит надо всем. Трава блеклая, ручьи замутненные, все дома как будто затемнены дымом»{306}.
Глава восьмая
ОБ УИГАН-ПИРСЕ И НЕ ТОЛЬКО О НЕМ
О нищете и отчаянии
Текст книги был подготовлен исключительно быстро — менее чем за два месяца. Уже к концу мая 1936 года Оруэлл в основном завершил рукопись «Дорога на Уиган-Пирс». С названием произошло недоразумение. Когда Оруэлл находился в Уигане, кто-то рассказал ему, что на заброшенном теперь участке канала, ведущего к морю, раньше был оживленный торговый пирс. Не проверив сказанное, автор дал своей книге хлесткий заголовок, который должен был символизировать путь к хозяйственному запустению, безработице, нищете. Оказалось, что никакого пирса в Уигане никогда не было и торговые корабли оттуда никуда не отправлялись. Название повисло в воздухе, но ни один из критиков не обратил на это внимания.
Новая работа была важна в нескольких отношениях. Прежде всего, она содержала гневную критику того порядка вещей, который укоренился в рабочих кварталах малых промышленных городов: тяжкую нищету, унылую и тоскливую повседневную жизнь рабочих, отсутствие у подавляющего большинства из них интереса к политике, более того, подозрительность к тем, кто призывает их к политическим выступлениям и даже к поддержке акций местных подразделений тред-юнионов, поскольку многие рабочие считали лейбористов, социалистов и профсоюзных деятелей продажными политиканами, стремившимися за счет низов приобрести власть, влияние и просто обогатиться. Не всегда, но во многих случаях это соответствовало действительности.