Глава 1
Сознание возвращалось толчками, рывками выдёргивая меня из вязкого марева перепоя. Сперва пришёл звук. Капля ударилась о гнилую доску стола где-то совсем рядом, и этот удар копьём пронзил висок. Затем пришёл запах. Он был густым и многослойным, как донный ил в порту. Прокисшее пиво, немытое тело, зола из давно прогоревшего очага и сладковатый дух масла из лампы, которую забыли погасить на ночь. Язык казался обёрнутым в колючую шерсть, а во рту стоял вкус меди, как будто я нажёвался ржавых гвоздей.
Я разлепил веки. Утренний свет, грязный и водянистый, сочился сквозь бычий пузырь, натянутый на оконную раму. Он выхватывал из полумрака пылинки, кружащиеся в спёртом воздухе, точно крошечные трупоеды над падалью. Под потолком, на чёрной от копоти балке, лениво шевелил усами таракан, блестя хитиновой спиной.
Первые мгновения я не мог понять, где нахожусь. Потолок над головой казался чужим. Балки, почерневшие от времени и копоти, расплывались в глазах, сливаясь в одно сплошное пятно. Я попытался сглотнуть, но горло не слушалось. В ушах звенело, тонко и противно, будто рой комаров застрял где-то в глубине черепа.
Память возвращалась обрывками, как клочья тумана над рекой на рассвете. Я вспомнил трактир. Низкий зал, пропахший табаком и немытыми телами. Вспомнил стол, залитый пивом, за которым сидели грузчики с пристани. Один кривоногий, второй с разбитым носом. Они как раз пришли с разгрузки торгового судна из южных земель, и карманы их оттопыривались медью. Я предложил партию в кости. Они согласились, смеясь и подначивая друг друга.
Первые броски пошли удачно. Кости легли ровно. Выпали «королевские псы», потом «башни». Медяки потекли в мою сторону. Я уже видел себя завтра утром, покупающим приличный завтрак в харчевне у Старого моста, а не жующим объедки с господского стола. Но потом удача отвернулась. Один бросок, второй, третий. Проклятые «крабы» выпадали раз за разом, как будто кости заговорили. А потом я достал последнее серебро, то самое, что господин отсчитал мне на месяц вперёд, строго наказав беречь. Поставил на кон. И проиграл.
Дальше всё смешалось. Помню, как хозяин таверны, толстяк с жирным лицом, плеснул мне в кружку что-то мутное, сказав, что это в долг, за старую память. Память о чём, я не понял, но пил. Потом появилась она. Та, что сейчас лежит рядом. Помню только, что она громко смеялась, обнимала меня за шею, и от неё пахло духами, перебивающими запах пота. Помню, как мы поднимались по скрипучей лестнице, и я спотыкался на каждой второй ступеньке.
Рядом заворочалось нечто тёплое и потное. Я скосил глаза, чувствуя, как хрустнули шейные позвонки. Женщина. Голая, растрёпанная, с синяком на полной белой ляжке и засохшей коркой хлеба на губе. Лицо её, вблизи не такое уж и молодое, хранило следы вчерашней боевой раскраски. Угольная чернота подтёками сползла к вискам, а свекольный сок на губах размазался так, будто она не пила, а жрала сырое мясо. Кто она? Ванда? Грета? Имя стёрлось из памяти, оставив лишь зияющую пустоту, которую я поспешил заполнить новым глотком из мутной кружки, стоявшей прямо на полу у соломенного тюфяка. Пиво выдохлось и согрелось, став похожим на мочу больного осла, но горло саднило нещадно, и я осушил остатки одним махом.
«Твою же мать».
Денег в поясном кошеле, разумеется, не осталось. Я и не ждал. Кости вчера легли мордой к столу, выплюнув мне в лицо лишь «крабов» да «псов». Всё серебро, что господин бросил мне за месяц вперёд, утекло в глотку и в складки юбок этой вот девахи и тем морякам.
Поднявшись, я едва не навернулся, запутавшись в собственных штанах. Голова гудела не переставая, отдаваясь тупой болью в глазницах. Деревянный пол «Утопленницы» предательски скрипел под босыми ступнями.
«Зачем же так нажрался вчера?»
Я натянул пропотевшую рубаху, зашнуровал стоптанные сапоги, ощущая пальцами каждый камешек, набившийся в подошву, и, не взглянув больше на женщину, вышел вон.
Улица Нижнего города встретила меня омерзительной бодростью жизни. Телега, гружённая репой, увязла колесом в глубокой колее, полной чёрной жижи. Возчик, красномордый детина в рваном армяке, хлестал лошадь кнутом, и та, храпя, дёргала постромки, взбивая копытами вонючее месиво. Рядом шмыгнула крыса размером с доброго кота, волоча в зубах рыбью голову с вытекшим глазом. С ближайшего рва, куда горожане спускали ночные горшки, тянуло таким амбре, что у меня на миг защипало в носу и перехватило дыхание. Грязь здесь была не просто грязью. Она была пятой стихией, замешанной на дерьме, соломе и пепле.