Я проводил взглядом волшебницу Сайлу. Она поднялась со своего места и направилась к выходу. Её фигура в обтягивающем фиолетовом платье двигалась с гипнотической грацией. Рядом с ней семенила та самая послушница, с испуганными глазами и стопкой книг в руках. Сайла что-то тихо говорила ей, наклоняя голову. Её бёдра плавно покачивались при ходьбе. Я смотрел на неё, пока она не скрылась в тёмном проёме коридора, и лишь тогда осознал, что, кажется, дышал всё это время через раз.
Наконец господин Ингвар закончил разговор, хлопнув лорда по плечу и повернулся ко мне. Вид у него был уставший и недовольный.
— Пошли, — бросил он.
Мы вышли из замка. Тяжёлые двери с глухим стуком закрылись за нашими спинами, отрезая нас от тепла и света факелов. На двор мы ступили под открытое небо, и я сразу почувствовал перемену. С серых, низких небес полил мелкий, противный дождь. Он не лил потоками, а висел в воздухе водяной пылью, оседая на лице, на волосах, на шерстяной накидке господина. Камни двора потемнели и стали скользкими. Слуги забегали быстрее, пряча под навесы всё, что могло испортиться от сырости. Конюх подвёл нам Грома, и господин, кряхтя и снова поминая мою неуклюжесть недобрым словом, взобрался в седло.
Я взял коня под уздцы, и мы двинулись в обратный путь, вниз по серпантину, к воротам замка. Дождь барабанил по моей непокрытой голове, стекал за шиворот, смешиваясь с потом. На душе было муторно и тревожно. Там, внизу, раскинулся Эренгард, укутанный серой пеленой дождя. Город, в который пришла беда, названия которой не знал никто. И сейчас он казался мне не домом, а огромным, мокрым и грязным зверем, затаившимся в ожидании чего-то страшного.
Глава 2
На перекрёстке, где Кованая улица упиралась в спуск к Рыбному рынку, господин Ингвар натянул поводья. Гром недовольно всхрапнул, мотая головой. С его морды срывались капли дождя. Господин повернулся в седле, насколько позволяла его тучная фигура, и уставился на меня своим единственным здоровым глазом. Второй, заплывший синевой, делал его взгляд особенно зловещим.
— Значит так, щенок, — произнёс он, и голос его перекрыл шум дождя. — Я сейчас еду в казармы, собирать людей. А ты отправишься к лечебнице.
Я опешил.
— К лечебнице? Господин, я бы лучше с вами…
— Ты со мной нахрен не нужен, — оборвал он. — Что ты там делать будешь? Под ногами путаться? А мне надо знать, что творится у лекарей. Что они видят, что говорят, чем пердят. Ты у нас шалопай ушлый, везде пролезешь, всё разнюхаешь. Иди, смотри, слушай. Потом доложишь.
Я хотел возразить, сказать, что в лечебнице сейчас, наверное, небезопасно, что там заражённые, о которых на Совете такое говорили, что у меня до сих пор мурашки по спине. Но Ингвар уже отворачивался, поправляя накидку.
— Господин, может, всё-таки…
— Я сказал! — рыкнул он, и Гром под ним переступил с ноги на ногу. — Выполнять, болван! И без оружия не вздумай соваться. Хоть кинжал возьми, дурья башка. Всё, проваливай.
Он тронул коня пятками и зацокал копытами по мокрой брусчатке в сторону казарм.
Я смотрел ему вслед. Широкая спина господина, обтянутая промокшей накидкой, покачивалась в седле, как бочка на палубе в качку. Гром цокал копытами уверенно, мощно, и каждый удар подков о камень отдавался в моей похмельной голове. Ингвар ни разу не обернулся. Он никогда не оборачивался, когда отдавал приказ. Для него всё было просто. Сказал, значит, будет исполнено. А если не будет, то получишь по шее. Или по другому месту. Он бил крепко, рука у него была тяжёлая, как у кузнеца. Однажды он влепил мне затрещину за то, что я не почистил его нагрудник от грязи после тренировки. Я потом три дня ходил с перекошенной шеей и не мог повернуть голову направо.
Но сейчас дело было не в затрещинах. Он посылал меня к лечебнице. Туда, где лежали люди с серыми лицами и мёртвыми глазами. Люди, которые кусались и рычали, как бешеные собаки. Люди, которые умирали и вставали снова. Меня, пьянчугу и шалопая, у которого из оружия только кинжал, да и тот толком использовать не умею. Но спорить с господином было бесполезнее, чем спорить с дождём.
Вздохнув, я развернулся и зашагал обратно к дому. Кинжал. Точно. После всего, что я услышал в Гремящем Чертоге, мысль о том, чтобы бродить по Нижнему городу с голыми руками, мне категорически не нравилась.
В доме господина было тихо и сумрачно. Я взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и юркнул в свою каморку под самой крышей. Крошечная комнатушка с покатым потолком, узкой койкой и сундуком у стены. Из окна, затянутого мутным бычьим пузырём, сочился серый свет. Я откинул крышку сундука и порылся в тряпье. Нащупал холодную рукоять. Кинжал был простой, без украшений, с лезвием длиной в ладонь, но острым, как бритва. Я его всегда держал в порядке, сам точил о камень у конюшни. Ножны из потемневшей кожи я засунул за пояс, под рубаху, так, чтобы можно было быстро выхватить.