Взгляд упал на топор. Небольшой, одноручный, с широким лезвием и крюком на обухе. Висел он на стене, на вбитом в щель между камнями колышке. Я потянулся к нему, но тут же отдёрнул руку. Таскаться с топором по городу не хотелось. Тяжёлый, неудобный, будет бить по ноге при ходьбе, цепляться за прохожих. К тому же, если стражники увидят вооружённого простолюдина, могут и прихватить для выяснения. Кинжала достаточно. Так я себя убеждал, хотя в животе предательски холодело.
Я спустился на первый этаж. По дороге я прошёл мимо двери в кладовую. Она была приоткрыта, и из-за неё тянуло запахом сушёных трав, вяленого мяса и чего-то кислого, может быть, квашеной капусты. Заглянул внутрь. Полки, от пола до потолка, были заставлены глиняными горшками, бочонками и мешками. На крюках висели связки чеснока, пучки укропа и мяты, перевязанные бечёвкой. В углу стояла большая бочка с солониной, крышка которой была сдвинута набок. На полу, у самого порога, сидела мышь и деловито грызла какой-то корнеплод, выкатившийся из мешка. Увидев меня, она метнулась под полку и исчезла.
Я потянулся к бочке с солониной, но вовремя одёрнул руку. Марта считала каждый кусок в этом доме и знала содержимое каждого горшка наизусть. Если я стащу хоть ломтик, она учует пропажу, как гончая учует зайца. И тогда мне достанется так, что я пожалею, что вообще родился на свет.
Из кухни доносился звон посуды, бормотание кухарки и скрип скамьи. Пахло варёной репой и чем-то мясным. Желудок мой отозвался голодным урчанием, напоминая, что утренняя похлёбка была жидкой и давно переварилась.
Я направился на голоса. Заглянул туда. Там находились все. Кухарка мешала что-то в большом котле, подвешенном над очагом. Пахло варёной репой и бараниной. Старая Марта восседала на скамье, словно наседка на яйцах, и штопала прореху в рубахе господина, ворча себе под нос про «беспутных мужиков, которые всю одёжу изводят».
А у окна стояла Агнесс. Она перебирала сушёные травы, раскладывая их по холщовым мешочкам. Увидев меня, она тут же расплылась в улыбке, обнажив чёрную дыру на месте зуба. Глаза её блестели озорно и призывно.
— Господин оруженосец вернулся, — пропела она. — Мокрый, как мышь в кадке. Может, обсушиться желаете? У меня в каморке тепло, там очаг топится.
Я шагнул к ней, чувствуя, как привычная волна дурашливой удали поднимается изнутри.
— С тобой, Агнесс, я и в мокрой рубахе согреюсь, — ответил я, понижая голос и глядя ей прямо в глаза.
Она хихикнула, прикрывая рот ладошкой, и её щёки заалели.
— Ах, бесстыдник, всё бы вам шутить…
— А ну цыц! — рявкнула Марта, и иголка в её руке замерла. — Агнесс, займись делом, бездельница! А ты, охальник, чего припёрся? Опять жрать? Или, может, рассказать чего хочешь?
Она уставилась на меня своим колючим взглядом.
— Чего у короля-то было? Чего господа собирали? Весь город гудит, как улей, а мы тут сидим, ничего не знаем. Говорят, чума в порту? Или что похуже?
Я неопределённо промычал что-то нечленораздельное, сделав вид, что у меня полон рот. Схватил со стола добрый ломоть жёлтого сыра, пахнущего остро и пряно.
— Ах ты ж вор! — взвизгнула кухарка, оборачиваясь от котла и замахиваясь на меня поварёшкой. — Сыр казённый! Для господина припасён! Марта, скажи ему!
Но я уже выскользнул из кухни, подальше от их криков и расспросов. За спиной раздавался возмущённый голос кухарки, честившей меня и мою мать до седьмого колена, и ворчание Марты. И лишь звонкий смешок Агнесс провожал меня до самой входной двери.
А у самой двери я столкнулся с горбатым Томасом. Конюший выходил из-за угла, волоча за собой тяжёлое седло, которое только что снял с одного из мерринов для просушки. Увидев меня, он остановился, поставил седло на пол и выпрямился, насколько позволяла его кривая спина.
— Куда намылился-то? — спросил он хриплым голосом, щуря подслеповатые глаза.
Томас был невысокий, сухой старик с огромным горбом и длинными, жилистыми руками. Лицо его, вечно обветренное, покрывала сетка мелких морщин, а на лбу красовался застарелый шрам от лошадиного копыта, полученный ещё в молодости. Говорили, что когда-то он был лучшим наездником в конюшне старого барона, но упал с жеребца на скачках, сломал спину и остался горбатым на всю жизнь. Господин Ингвар подобрал его, как подобрал и меня, из жалости или из привычки окружать себя увечными и никчёмными людьми.