В корыте со свиньями мылась вдова,
От эля у неё закружилась голова.
Конюх пристроился сзади с ухмылкой —
Теперь у вдовы зачесалось под жилкой.
Муж прирезал сопливого вора,
Кишки намотал на остатки забора.
А дочка его, не теряя момента,
В суп покрошила кусок его сердца.
Я замедлил шаг. Эх, зайти бы сейчас. Промочить горло добрым глотком тёмного эля. Почувствовать, как тепло разливается по животу, вытесняя этот липкий холод, что поселился внутри после Совета. Я даже потрогал свой поясной кошель, заранее зная ответ. Пусто. Хоть шаром покати. Я вздохнул и пошёл дальше, провожаемый равнодушным взглядом мокрой псины.
За пристанью начинались портовые склады. Длинные приземистые здания из потемневшего дерева, с маленькими окошками под самыми крышами. Здесь было безлюдно. Только дождь барабанил по дощатым крышам да где-то в переулке орали коты. Я перепрыгивал через глубокие лужи, в которых плавали щепки и солома. Мои сапоги давно промокли насквозь, и пальцы ног онемели от холода.
У одного из складов, того, что стоял ближе к воде, ворота были распахнуты. Внутри, в полумраке, я разглядел людей. Грузчики. Человек пять, крепких мужиков в рваных рубахах, сидели на ящиках и молча пили из бутылки, передавая её по кругу. Работы не было. Порт закрыт, корабли не разгружаются, денег не платят. А жрать всё равно надо.
Один из них, широкоплечий детина с бритой головой и татуировкой в виде якоря на предплечье, заметил меня и подозвал жестом.
— Эй, малой! Иди сюда!
Я подошёл, но остановился на расстоянии. Не хотелось лезть в чужую компанию.
— Чего надо? — спросил я настороженно.
— Не трусь, не тронем, — хмыкнул бритоголовый. — Ты из Верхнего города, что ли? По виду вроде не наш. Расскажи, что там наверху слышно? Про эту заразу? Правда, что король приказал порт закрыть?
— Правда, — кивнул я. — До особого распоряжения.
— А жрать что? — подал голос другой грузчик, тощий, с обвисшими усами и гнойником на шее. — У нас почасовая оплата. Нет работы, нет денег. Нет денег, нет хлеба. Я уже два дня жену и детей кормлю одной похлёбкой из луковой шелухи. А тут ещё и это внезапное говно.
— Мне-то что? — пожал я плечами. — Я не бургомистр.
— Тебе, может, и ничего, — буркнул бритоголовый. — А нам, может, и всё. Если завтра порт не откроют, тут такое начнётся, что никакая зараза не понадобится. Голодный народ пострашнее любых заразных будет.
Он сплюнул на землю и приложился к бутылке. Я постоял ещё мгновение, а потом, пожав плечами, двинулся дальше. Их злость, глухая и безнадёжная, висела в воздухе тяжелее дыма.
За складами начинались трущобы. Самые настоящие. Кривые улочки, заваленные мусором и нечистотами. Дома здесь лепились друг к другу как попало, из чего попало. Глина, доски, камни, вытащенные из развалин старых стен. Из щелей между досками сочился жидкий дым. Воняло здесь так, что я невольно задышал ртом. Мочой, гнилыми овощами. Я ускорил шаг, стараясь не смотреть по сторонам и не встречаться взглядом с обитателями этих мест. Какие-то тени шевелились в подворотнях. Где-то заплакал ребёнок.
Наконец трущобы расступились, и я вышел на небольшую площадь. Эта самая площадь была неровной, мощённой кое-как, с провалами и выбоинами, в которых скапливалась дождевая вода. Посередине торчал деревянный столб, почерневший от времени и влаги. К нему была прибита ржавая цепь. Позорный столб. Здесь, в Нижнем городе, вместо палача работал сам народ. Кого привязывали к столбу за воровство, кого за блуд, кого просто за то, что не угодил соседям. Привязывали и бросали камнями, плевали, обливали помоями. Потом отвязывали и отпускали, если человек ещё мог ходить. Или оставляли привязанным на ночь, и тогда утром находили окоченевший труп. Суд скорый, расправа нехитрая.
Сейчас столб пустовал. Только цепь покачивалась на ветру, позвякивая звеньями. Вокруг площади стояли дома, кривые, покосившиеся, словно пьяницы, поддерживающие друг друга. Из окна одного из них выглядывала старуха, закутанная в чёрный платок. Она смотрела на лечебницу, и губы её шевелились, то ли в молитве, то ли в проклятии. Увидев меня, она быстро захлопнула ставни.