Монах захрипел. Его глаза, только что горевшие фанатичным огнём, расширились от ужаса и недоверия. Он смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде читалось одно. «Как? Как этот жалкий, избитый щенок смог…»
Из уголка рта потекла струйка крови. Губы зашевелились, но вместо слов раздалось лишь бульканье. Кровь запузырилась в ране на горле. Тело выгнулось дугой, руки, вцепившиеся в мои плечи, ослабли и упали на землю. Он ещё раз дёрнулся, захрипел, выплёвывая кровавые сгустки мне в лицо, и затих. Глаза монаха остекленели, уставившись в серое небо, которое словно плевало ему в лицо холодной моросью.
Я лежал на нём, и сквозь ткань рясы чувствовал, как его тело содрогается в последних судорогах. Потом оно обмякло, тяжело и окончательно, как будто из него разом вынули все кости, став мягким, как мешок с мокрым песком. Я ощутил тепло, разливающееся по моему животу, и не сразу понял, что это его кровь, вытекающая из раны на горле, пропитывает мою рубаху.
Тошнота подкатила к горлу. Я сглотнул, задержал дыхание. Не блевать. Только не сейчас. Я убивал впервые в жизни. Да, я дрался, бывало. В кабаках, в подворотнях, за кусок хлеба, за место под солнцем. Но драки были другими. Там бьют кулаками, может быть, ногами. Набивают синяки, ломают носы. Потом расходятся, зализывают раны, а через неделю пьют вместе, вспоминая потасовку как весёлое приключение.
Я скатился с него и сел рядом, тяжело дыша. Сердце бешено колотилось. Руки дрожали. Я посмотрел на свои пальцы, сжимающие рукоять кинжала. Они были в крови. Его крови. Я отёр лезвие о край его тёмно-красной рясы, стараясь не смотреть на его лицо. Утёр пот со лба, размазывая по лицу грязь, кровь и дождевую воду.
Оглядел себя. Боги сегодня явно были на моей стороне. Или Камень-Основатель решил, что я ещё недостаточно нагрешил, чтобы отправляться к праотцам. На мне не было ни одного пореза. Рубаха порвана на плече, где он меня схватил, и на груди. Под ней уже наливались синевой множественные кровоподтёки. Болело бедро, куда пришёлся его удар ногой. Скула горела огнём и начинала распухать. Но это всё мелочи. Я был жив. А он нет.
Я нагнулся над телом монаха и принялся его обшаривать. Руки дрожали не от страха, а от переизбытка адреналина. Нужно было проверить. Не из жадности. Просто, если меня сейчас прирежут в переулке, пусть монеты останутся у меня, а не у первого падальщика.
Сначала проверил за пазухой, под рясой. Ничего. Пальцы пробежались по поясу. Пусто. Я задрал подол его рясы, осмотрел сапоги. Ничего. Ни единой монеты. Нищий фанатик.
Я выпрямился, отряхивая руки о штаны. Пальцы дрожали. Не от холода, хотя дождь промочил меня до нитки. От чего-то другого. От какого-то мерзкого чувства, похожего одновременно на стыд и на возбуждение. Я только что убил человека и теперь обшариваю его труп, ища деньги. Как последний мародёр. Как те крысы, что шныряют по полям сражений после битвы, обдирая с мертвецов всё, что можно продать.
А ведь совсем недавно я ужасался серым лицам моряков и дрожал от страха при одном упоминании о заражённых. И вот, пожалуйста. Уже копаюсь в карманах мертвеца, которого сам же и прирезал. Как быстро человек привыкает к ужасу. Как легко он превращается в то, что ещё вчера казалось ему немыслимым.
Впрочем, философствовать было некогда. Нужны деньги. Жрать хочется. Пить хочется. А мёртвому они уже ни к чему. Логика простая, как подзатыльник.
— Пёс смердящий! — прохрипел я, и мой голос сорвался. — Дерьмо собачье! Ублюдок безродный!
Я пнул его труп ногой в бок. Тело колыхнулось и снова замерло.
— Чтоб твоя мать сдохла в канаве, как последняя шлюха! — выплюнул я, чувствуя, как гнев вытесняет страх. — Чтоб твою сестру поимели все портовые моряки!
Нож его валялся рядом. Я поднял его, повертел в руках. Простая рукоять из дерева, лезвие с зазубринами. Грош цена в базарный день. Я отбросил его в сторону. Сапоги? Я глянул на его обувь. Стоптанные, с дырой на правом носке, из которой торчал грязный палец. Даже на пару медяков не продашь. Я снова выругался, на этот раз пройдясь по всему культу Огня, по их матерям, сёстрам и дочерям, по их жрецам и по их тупым фанатичным рожам.
Огляделся. К лекарю, к его обугленному телу, я подходить не стал. Что с него взять? Одежда сгорела. Да и вид его вызывал тошноту. А вот громилы…