Лекарь, тот, что тащил моряка справа, обернулся к толпе и крикнул, голос его срывался на визг:
— Назад! Не приближайтесь! Не трогайте его!
Но люди и так шарахались прочь, будто от прокажённого. Женщина рядом со мной схватила за руку своего ребёнка, пацана лет пяти, и прижала его к юбкам так, что тот заплакал. Мужчина в кожаном переднике, видимо кузнец, судя по ожогам на руках, сплюнул через плечо и пробормотал молитву, осеняя себя знаком Камня.
Моряк вдруг дёрнулся, и лекарь слева чуть не выпустил его из рук. Больной издал звук. Низкий, утробный, как будто у него в груди ворочалось что-то живое, что-то чужое. Горло его вздулось, точно он пытался вырвать, но не мог. Челюсть отвисла, и я увидел его язык. Распухший, почерневший, покрытый какими-то язвами.
— Боги, — выдохнул кто-то позади меня. — Да это же не чума. Это проклятие.
И едва это слово прозвучало, как по толпе прокатился новый шёпот. Уже не испуганный, а панический. Люди начали пятиться, потом поворачиваться и уходить. Сначала быстрым шагом, потом почти бегом. Стражники орали, пытаясь остановить давку, но их голоса тонули в общем гуле.
— Чума, — прошелестело за моей спиной.
Слово упало в толпу, как кость в собачью свору. Шёпот пошёл по рядам, быстрый и липкий.
— Назад! — рявкнул стражник, взмахнув древком алебарды. — Именем короля Освальда, разойтись! Не загораживать проход!
Лекаря поволокли моряка дальше, в сторону лечебницы при храме. Я заметил, как один из лекарей споткнулся о край доски, и больной издал звук. Это был не стон и не крик. Это было утробное, булькающее рычание, словно вода закипала в проколотом кузнечном мехе. Рычание человека, который уже не вполне человек.
Меня передёрнуло. Даже многодневный перегар и вонь гниющей рыбы из порта не могли перебить ощущения липкой беды, которое источал этот корабль.
Я стоял и смотрел, как с борта снимают остальных. Ещё троих таких же, с серыми лицами и безвольными конечностями. Один из них, молодой парень с серьгой в ухе, вдруг вырвался, оттолкнув лекаря с неожиданной силой. Он не побежал. Он просто замер, расставив руки, и начал мелко-мелко трясти головой. Словно собака, которая пытается вытряхнуть воду из уха, только быстрее, судорожнее. Потом его вывернуло прямо под ноги толпе, и из горла выплеснулась жижа цвета сырой печени.
Жижа, вылившаяся из его горла, растеклась по булыжникам, и вонь от неё ударила так, что несколько человек в первом ряду согнулись пополам, закрывая рты и носы. Это был не обычный запах рвоты. Это было нечто гнилостное, сладковатое, как от разлагающейся падали, которую неделю продержали на летнем солнце.
Я отодвинулся. Головная боль никуда не делась, но похмелье отступило на второй план. На его место заступало нечто иное, знобящее. Я отвернулся и зашагал прочь, к Серым Вратам, стараясь не бежать. Бежать оруженосцу господина Ингвара, рыцаря королевской гвардии, не пристало. Но шаг я прибавил знатно.
***
Мой господин, рыцарь Ингвар из Дунгарда, взял меня к себе в услужение по причине, которая не имела ничего общего ни с моими талантами, ни с моими достоинствами. Талантов у меня было мало, а достоинств и того меньше. Я не умел как следует владеть мечом, хотя господин пытался учить меня. Не умел ухаживать за доспехами так, чтобы они блестели как зеркало, хотя старался. Я часто опаздывал, когда меня звали, вечно путался в поручениях и имел дурную привычку напиваться до беспамятства в самый неподходящий момент.
Но я всё ещё здесь. Всё ещё ношу ливрею с волчьей головой на груди. Всё ещё сплю под крышей его дома и ем за его столом. Почему? Потому что господин Ингвар видел во мне своего сына. Того самого Эйрика, который сгинул два лета назад у Железного брода, когда банда разбойников устроила засаду на обоз, который он сопровождал.
«Да и зовут меня, кстати, как и его».
Я ничем не похож на Эйрика. Тот был высоким, широкоплечим красавцем с золотыми кудрями и голубыми глазами. Я же тощий, черноволосый, с лицом, которое одна девка в кабаке назвала «крысиным». Но господин говорил, что дело не во внешности. Он говорил, что в моих глазах он видит тот же огонь безрассудства, что горел в глазах сына. Что я так же не умею вовремя заткнуться, как не умел его сын. Что я напоминаю ему о тех временах, когда он сам был молод, глуп и бессмертен.