В этот миг за стенами кабака раздался звон. Низкий, гулкий, набатный. Это забил большой башенный колокол на рыночной площади. А следом за ним, словно эхо, зазвенел колокол поменьше, более частый и тревожный. Это был колокол Огнеборцев, гильдии, что тушила пожары в Эренгарде.
Я вскочил с лавки и бросился к двери, расталкивая других посетителей. Через открытый проём становилось видно, как по улице, скрипя колёсами и разбрызгивая грязь, пронеслась телега. На ней была укреплена огромная бочка с водой. Возница, красномордый детина, нещадно хлестал лошадей кнутом, понукая их двигаться быстрее. Следом за телегой бежали люди. Человек десять, в плотных кожаных одеждах, пропитанных воском для защиты от пламени. В руках они держали топоры на длинных рукоятях и железные багры. Лица их казались сосредоточены и мрачны.
«Похоже, дела серьёзные», — подумалось мне с тревогой, сжимающей внутренности ледяной рукой.
Присутствующие в кабаке повалили наружу, заслоняя мне обзор. Они высыпали под дождь, громко переговариваясь, тыча пальцами в сторону поднимающегося дыма. Я не спешил. Я стоял у двери, ощущая внутри неприятную дрожь. Эль не помог. Страх никуда не ушёл. Он лишь затаился, свернулся клубком где-то в животе.
Я вернулся обратно и неспешно допил то, что оставалось на дне кружки, и поставил её на стол. Что мне теперь делать? Куда податься? К дому господина? Или искать его самого? Но где искать-то? Город большой, а он мог быть в любой его части. Если люди Ингвара уже покинули казармы, то, скорее всего, они сейчас здесь, в Нижнем городе. Наводят порядок. Или пытаются. Но как их найти в этой суматохе?
Я протиснулся сквозь толпу зевак, собравшихся у дверей кабака, и вышел под дождь. Мелкие капли тут же осели на лице, смешиваясь с остатками крови и пота. Я поглядел в сторону лечебницы. То, что я увидел, заставило меня замереть. Чёрный дым стал гуще, жирнее. Он поднимался в небо уже не одним столбом, а несколькими. Огонь явно расползался по кварталам, пожирая всё новые и новые дома. Даже отсюда, за несколько кварталов, я чувствовал запах гари.
— Чтоб вас всех, культистов поганых, черви живьём сожрали! — вырвалось у меня громко и зло. — Чтоб вашему жрецу Бранду его же собственный огонь кишки выжег! Чтоб ваши матери выли над вашими обугленными костями, пока сами не околеют!
На меня оглянулись несколько человек из толпы. Женщина с ребёнком на руках испуганно отшатнулась. Какой-то мужик нахмурился, но, увидев мою порванную рубаху, кровь на лице и безумный блеск в глазах, поспешил отвернуться. Я пожал плечами, словно говоря: «А что такого?», и направился прочь, держа путь в другую сторону от пожара.
Я шёл, сам не зная куда. Ноги несли меня по мокрым, грязным улицам. Подальше от огня. Подальше от мертвецов. Но куда бы я ни двигался, я чувствовал на себе липкий взгляд страха. Он смотрел на меня из каждой подворотни, из каждого тёмного окна, из каждого отблеска пламени на мокрой брусчатке. Город, мой город, превращался в ловушку. И я понятия не имел, как из неё выбраться. Оставалось только одно, найти господина. Он старый солдат. Он знает, что делать, когда всё горит.
Глава 3
Я отлепился от стены «Пьяного единорога» и зашагал прочь, держа путь в другую сторону от пожара. Ноги сами несли меня дальше, к Верхнему городу, подальше от этого проклятого места. Дождь всё так же лил с неба мелкой водяной пылью, забираясь за шиворот и вымывая остатки тепла из продрогшего тела. Рубаха прилипла к спине, сапоги хлюпали, набрав воды. Я чувствовал себя мокрой тряпкой, которую забыли выбросить на помойку.
За спиной кабак продолжал жить своей жизнью. Из-за закрывшейся двери ещё доносились обрывки голосов, звон кружек и чей-то пьяный хохот. Странное дело. Город горит, мертвецы восстают, а люди пьют, как ни в чём не бывало. Впрочем, чему я удивляюсь? Сам бы сейчас сидел там, если бы не приказ господина. Сидел бы, хлебал эль и делал вид, что всё это меня не касается. Потому что так проще. Потому что эль заглушает страх лучше любой молитвы.
На углу, где переулок выходил на более широкую улицу, стоял фонарный столб. Деревянный, почерневший от копоти, с железной скобой наверху, на которой болтался ржавый фонарь. Стекло в нём давно разбилось, и огарок свечи внутри превратился в бесформенный оплывший комок воска. Никто не зажигал фонари в Нижнем городе уже несколько дней, может и больше. Фонарщик, старик по имени Вальтер, видимо, решил, что в такие времена освещать улицы, дело неблагодарное.