Я обогнул столб и чуть не наступил на кошку. Тощая, полосатая, с ободранным ухом. Она сидела прямо посреди дороги, под дождём, и вылизывала лапу с таким невозмутимым видом, словно весь мир вокруг не стоил её внимания. Увидев меня, она даже не шелохнулась. Только подняла голову, посмотрела жёлтыми глазами с вертикальными зрачками, и снова вернулась к своему занятию.
— Тебе-то хорошо, — буркнул я, обходя её. — Тебе ни надо приказы выполнять. Лежи себе, лижись. Была бы у меня такая жизнь, я бы тоже плевал на всё.
Кошка не удостоила меня ответом.
Я поднимался по мокрой брусчатке, прижимаясь к стенам домов, чтобы хоть немного укрыться от дождя под нависающими крышами. Голова гудела, скула, куда прилетел кулак проклятого монаха, распухла и ныла тупой болью. Во рту всё ещё стоял привкус крови. Не моей. Его. Я сплюнул в сторону, но легче не стало.
И тут я услышал это. Нарастающий топот копыт. Тяжёлый, частый, отдающийся дрожью в брусчатке под ногами.
— Дорогу! — раздался зычный крик. — Дорогу, черти!
Я вжался в стену, втискиваясь в нишу между двумя выступающими балками. Эта самая ниша оказалась тесной и вонючей. Судя по запаху и следам на стене, кто-то уже использовал это место как отхожее. Я прижался спиной к мокрому камню, стараясь не дышать слишком глубоко, и вжал голову в плечи.
Земля под ногами задрожала. Мелко, ритмично. Я узнал эту дрожь. Так трясётся мостовая, когда по ней галопом несутся тяжёлые лошади. Не одна и не две. Несколько.
И действительно, через мгновение мимо пронеслись всадники. Четверо. Кони храпели, раздувая ноздри, с удил летела пена, смешанная с дождём. Всадники сидели в сёдлах прямо, надменно, закутанные в тёмно-синие плащи, под которыми поблёскивали нагрудники. Грязь из-под копыт взметнулась веером, и изрядная её порция прилетела прямо мне в лицо. Мокрая, холодная, воняющая конским навозом и уличной гнилью.
Я замер, чувствуя, как жижа стекает по щекам, по подбородку, капает на и без того замызганную рубаху.
«Твари», — подумал я, сжимая зубы.
Внутри закипала злость, смешанная с усталостью и страхом.
«Хоть бы одна лошадь поскользнулась на дерьме, как тот монах. Хоть бы один из вас, ублюдков, свернул себе шею, вылетев из седла. Я бы посмотрел, как вы тогда запоёте, крысы напыщенные».
Я вытер лицо рукавом, размазывая грязь. Ткань была мокрой и грубой, и она лишь развозила эту самую грязь по коже, делая меня ещё больше похожим на пугало.
Но всадники были не одни. Следом за ними, из той же улицы, выбежал отряд солдат. Человек восемь, а то и десять. Они бежали строем, тяжело дыша. Их сапоги вбивались в лужи, поднимая новые фонтаны грязной воды. На них были кольчуги, надетые поверх стёганых гамбезонов, пропитанных дождём. Кольца позвякивали в такт бегу.
Я пригляделся, и то, что я увидел, заставило меня нахмуриться. На груди у каждого, на мокрой ткани, была нашита эмблема. Три чёрных ворона на серебряном поле. В клювах у воронов алые капли. Кровь. А у некоторых на шлемах, надетых поверх кольчужных капюшонов, были прикреплены настоящие вороньи перья. Сейчас, правда, они поникли под дождём, слиплись, потеряв свою зловещую красоту, но всё равно были узнаваемы.
«Дом Корбеттов, — пронеслось у меня в голове. — Вороньё слетелось».
Эти на пир всегда первые. Пока город горит, пока люди мрут от заразы, они уже делят падаль. Знаю я этих стервятников. Их лорд, старый Хьюго Корбетт, тот ещё ублюдок.
Командовал отрядом человек, бежавший впереди строя. Невысокий, жилистый, с узким лицом и длинным носом, делавшим его похожим на хищную птицу. На нём была кольчуга тонкой работы, поверх которой накинут короткий плащ с теми же тремя воронами. На поясе висел меч в ножнах, богато украшенных серебром. Он бежал легко, пружинисто, совсем не так, как его солдаты, что грузно топали позади, бухая сапогами по камню.
Я знал этого человека. Вернее, видел его раз или два на рыночной площади, когда он проезжал мимо верхом на сером жеребце. Сир Вальдо, правая рука лорда Хьюго Корбетта. Говорили, что он отравил двух баронов по приказу своего хозяина, а третьего просто зарезал в тёмном переулке и свалил всё на разбойников. Правда это или нет, я не знал, но его лицо, острое и хитрое, внушало мне тревогу даже на расстоянии.