Один из солдат, здоровенный детина с лицом необременённым интелектом, пробегая мимо, грубо толкнул меня плечом. Я и так был вжат в стену, дальше некуда, но он всё равно задел меня, будто специально.
— С дороги, болван! — рявкнул он на бегу, даже не обернувшись.
Я стиснул зубы, чувствуя, как боль прострелила ушибленное плечо. Рука сама дёрнулась к кинжалу за поясом, но я сдержался. Не сейчас. Не с ними. Их десять, а я один. И у меня даже меча нет. Только вшивый кинжал, которым я едва умею пользоваться.
Солдаты исчезли в пелене дождя, а их шаги затихли вдали. Я отлепился от стены, растирая ушибленное плечо.
Постоял ещё минуту, прислушиваясь. Шум их шагов растворился в общем гуле города, в шорохе дождя, в далёком звоне колоколов. Улица опустела, словно её вымели метлой. Даже собака, которая минуту назад лаяла где-то во дворах, замолкла. Тишина. Странная, неестественная тишина, которая бывает только перед бурей или после неё.
Я осмотрел своё плечо. Ткань плаща на месте удара порвалась, и под ней наливался багровый кровоподтёк. К тому, что уже имелся на рёбрах от ударов монаха, добавился новый. Я начинал напоминать себе переспелый баклажан, весь в фиолетовых пятнах. Красавец, нечего сказать. Девки в кабаке от такого вида в обморок попадают. Но не от восхищения.
«Куда они все? — подумалось мне, глядя им вслед. — К лечебнице? Вряд ли. Эти крысы не полезут в огонь, если там не пахнет наживой. Или к замку? Вот это больше похоже на правду. Пока король кашляет кровью и не может подняться с трона, самое время прибрать власть к рукам. Переворот. Чтоб меня разорвало, если это не так».
Я продолжил путь, стараясь держаться ближе к стенам. Улицы становились всё более запруженными народом. Люди высыпали из домов, несмотря на дождь, и все как один смотрели в сторону поднимающегося чёрного дыма. Кто-то бежал с узлами, кто-то просто стоял, разинув рот. Дети цеплялись за юбки матерей и хныкали. Где-то истошно блеяла коза и орала кошка.
Храм стоял слева от меня, массивный, приземистый, сложенный из тёмного камня, на котором годами копились мох и птичий помёт. Его фасад, украшенный грубой резьбой, изображающей сцены из Книги Камня, потемнел от времени и непогоды. Над тяжёлой дубовой дверью, обитой ржавым железом, нависал каменный козырёк в виде раскрытой ладони. Символ Камня-Основателя, простёртой руки, которая держит мир. На ладони сидел голубь, нахохлившийся и мокрый, и казалось, что каменная рука держит не мир, а эту несчастную птицу.
Дверь храма была распахнута настежь, и изнутри доносился гул голосов. Люди набивались туда, ища убежища. Я видел, как старик с палкой, еле ковыляя, протискивался сквозь толпу на пороге. Его толкали, но он упрямо полз вперёд. За ним тащилась женщина с двумя детьми. Один ребёнок, совсем маленький, сидел у неё на руках и ревел так, что было слышно даже отсюда. Второй, постарше, цеплялся за подол её юбки и молча смотрел по сторонам круглыми, испуганными глазами.
Из храма выглянул священник. Молодой, с бледным, испуганным лицом и тонзурой на макушке. Он пытался навести порядок, размахивая руками и крича что-то вроде «Спокойно, братья и сёстры, Камень нас защитит!», но голос его тонул в общем гаме, как писк мыши в кузнечном цеху.
Рядом с ним, у самой двери, стоял здоровенный монах в серой рясе, подпоясанной верёвкой. Этот был не из пугливых. Его лицо, грубое и обветренное, выражало суровость и решимость. В руках он держал тяжёлый деревянный посох, которым время от времени отпихивал особо настырных прихожан, пытающихся пролезть без очереди.
— Не толкайтесь, дети мои! — гремел его бас. — Места хватит всем! Женщинам и детям проходить первыми! Мужчины, стоять и ждать! Кто полезет вперёд, получит по лбу посохом! Во имя Камня!
Он не шутил. Один мужик, попытавшийся протиснуться мимо женщины с младенцем, тут же получил увесистый тычок торцом в грудь и отлетел назад, хватая ртом воздух. Больше никто не рыпался.
Я вышел на небольшую площадь перед храмом Единого Камня. И замер. Здесь царил хаос. Настоящий, первобытный хаос, какой бывает только перед лицом неминуемой беды. Площадь оказалась забита народом. Люди метались, словно крысы в горящем амбаре. Женщины тащили за собой детей, волоча узлы с пожитками. Какая-то старуха в рваном платке громко причитала, воздевая руки к небу. Мужчины перекрикивались, размахивали руками, спорили до хрипоты.
Звук стоял оглушительный. Непрерывный, надрывный звон башенного колокола. Он бил редко, но гулко, отдаваясь дрожью в груди. Ему вторил частый, тревожный колокол Огнеборцев, создавая жуткую какофонию.