— Убери! Убери немедленно! Ты хочешь нас обоих на виселицу?
Женщина спрятала записку за пазуху и снова заплакала. Торговец схватил её за локоть и потащил прочь, в сторону бокового переулка, подальше от толпы. Они скрылись за углом дома, и я потерял их из виду.
Записка. Из замка. Если то, что в ней написано, правда, то дело обстоит ещё хуже, чем я думал. Гарет, этот заносчивый мальчишка с золотыми кудрями и презрительной ухмылкой, объявил себя регентом. Королева и принцесса под стражей. А король? Жив ли он ещё? Или уже отдал богу душу, захлебнувшись собственным кашлем?
Я продолжал пробираться сквозь толпу, и мысли в моей голове неслись вскачь.
Кто-то больно наступил мне на ногу. Я выругался сквозь зубы и пихнул обидчика локтем. Им оказался пожилой мужик в овчинном тулупе, мокром и вонючем. Он даже не обернулся, продолжая продираться куда-то вперёд, волоча за собой мешок, набитый, судя по звуку, посудой.
Справа от меня загремела телега. Кто-то пытался протащить её сквозь толпу, и люди, матерясь, расступались перед мордой лошади. Телега была нагружена доверху тюками и узлами. Сверху, на самом верху, сидела девочка лет шести с тряпичной куклой в руках. Она не плакала. Просто сидела и смотрела на всё вокруг большими, серьёзными глазами, прижимая куклу к груди. На её лице не было страха. Скорее, какое-то недоумение, словно она не понимала, зачем все эти взрослые люди так кричат и толкаются.
Я отвернулся. Дети. В этом городе полно детей. И если заражённые вырвутся из Нижнего города, если огонь распространится дальше, если начнётся настоящая паника…
Я отогнал эту мысль. Думать об этом сейчас было бесполезно и мучительно. Мне нужно было сосредоточиться на одном. Найти господина.
«Переворот. Чума. Пожар. Всё в один день. Боги, у вас паршивое чувство юмора. Нет, правда. Вы там, на своих небесах, совсем охренели? Мало нам было заразы с Архипелага, так вы ещё и власть решили перетряхнуть? И что мне теперь делать? Кому служить? Если король мёртв или при смерти, а принц Гарет, этот напыщенный павлин, захватил власть, что будет с моим господином? Он служил королю. Не принцу. А таких, как он, новые правители обычно пускают под нож первыми».
Я работал локтями активнее. Кто-то толкнул меня в ответ, и я, не глядя, пихнул обидчика плечом. Какой-то мужик выругался мне вслед, но мне было плевать. Я должен был выбраться из этого муравейника.
Внезапно кто-то вцепился в полу моего плаща. Я дёрнулся, оборачиваясь. За мной увязался нищий. Беззубый, в лохмотьях, которые когда-то, наверное, были одеждой. Его лицо, изрезанное морщинами, было грязным, а изо рта несло таким смрадом, что я невольно отшатнулся.
— Подай медяк, добрый господин! — прошамкал он, цепляясь за мой плащ костлявыми пальцами. — Скоро конец света, а я ещё не пьян! Подай, во имя Камня! Дай бедному калеке на кружку эля перед смертью!
Я брезгливо вырвал полу плаща из его цепких пальцев.
— В очередь, — бросил я, даже не оборачиваясь. — Я сам ещё не пьян. А если конец света, то я собираюсь встретить его с кружкой в руке, а не с твоей вонючей рожей перед глазами.
Нищий что-то прошамкал мне вслед, но я уже не слушал. Я пробивался дальше, к краю площади, к узкой улочке, которая вела в сторону Кожевенной. Туда, где, как я надеялся, будет меньше народу и меньше безумных слухов.
«Конец света, — размышлял я, перепрыгивая через лужу, в которой лежала полуразложившаяся дохлая рыба. — Возможно, старый пьяница прав. Возможно, это и есть конец. Только не всего мира. А нашего. Эренгарда. Королевства. Всего, что я знал. И если это так, то я, чёрт возьми, хочу встретить его не в этой вонючей толпе, а с кружкой эля в одной руке и с какой-нибудь красоткой у себя на коленях. Хотя бы так. Заслужил, по-моему».
На перекрёстке я столкнулся с ещё одной картиной, которая врезалась в память. У стены дома, прямо на мостовой, под дождём, сидел мужчина. Молодой, лет двадцати пяти. В рубахе, промокшей насквозь, без плаща, без шапки. Волосы прилипли к лицу, и лицо это было белым, как мел. Он не двигался. Просто сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел перед собой. На коленях у него лежала женщина. Молодая, светловолосая. Она была мертва. Я это понял сразу. Мёртвые выглядят иначе, чем живые. Что-то уходит из лица, какой-то внутренний свет, и остаётся только пустая оболочка.
Мужчина гладил её по волосам. Медленно, бережно. Его губы шевелились, но я не слышал слов. Может, он говорил ей что-то. Может, звал по имени. Может, просил прощения. Я не знаю. И не хотел знать.