На шее женщины был след укуса. Рваный, уже почерневший по краям. Она умерла от заразы. И через некоторое время, если верить тому, что говорили на Совете, она встанет. И тогда этот мужчина, сидящий здесь, под дождём, с её головой на коленях, станет её первой жертвой.
Я хотел сказать ему. Предупредить. Крикнуть, что ему нужно уходить, бежать, пока ещё можно. Но слова застряли в горле. Я посмотрел на его лицо и увидел в нём то, что невозможно перекричать. Он знал. Он всё знал. И он никуда не собирался уходить.
Я свернул в узкий переулок, надеясь срезать путь и выйти к Кожевенной улице. Здесь было чуть тише. Дома смыкались надо мной, почти касаясь крышами, оставляя лишь узкую полоску серого неба. Дождь здесь прилично лил, стекая по замшелым стенам. Пахло плесенью, мочой и чем-то сладковатым. Дохлятиной.
Я ускорил шаг, перепрыгивая через груды мусора и осклизлые доски. Переулок вывел меня к небольшому перекрёстку. И здесь я снова замер.
Дорогу преграждала перевёрнутая телега. Она лежала на боку, будто дохлая корова, задрав колёса к небу. Бочки, которые она везла, раскатились по мостовой. Некоторые треснули, и из них вытекала мутная жижа. Возница, какой-то красномордый детина, орал благим матом на свою лошадь. Животное запуталось в постромках, билось в упряжи, храпело и дико вращало глазами. Толпа зевак, человек десять, глазела на это представление, но никто и пальцем не пошевелил, чтобы помочь. Люди просто стояли, разинув рты, наслаждаясь чужим несчастьем.
У завала находились трое стражников. В кожаных куртках с нашитыми бляхами, в островерхих шлемах, с которых стекала вода. В руках они держали алебарды, перекрывая проход. Их лица были хмурыми и злыми.
Я подошёл к ним. Вернее, попытался. Рыжий стражник, тот самый, со шрамом через всю щёку, которого я видел у пристани, выставил вперёд древко алебарды, преграждая мне путь.
— Куда прёшь? — гаркнул он. — Улица закрыта! Приказ лорда Бертрана! Вали отсюда!
Я остановился, переводя дыхание. Сердце всё ещё колотилось после бега и после всего, что я видел и слышал.
— Мне нужно в казармы, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и важно, а не как у испуганного щенка. — Я оруженосец господина Ингвара из Дунгарда. Королевский гвардеец. Мой господин там. Мне нужно к нему.
Рыжий окинул меня долгим, оценивающим взглядом. Глаза скользнули по моей порванной рубахе, по грязи на лице, по запёкшейся крови на скуле, по мокрому, обвисшему плащу. Он хмыкнул.
— А похож ты на дерьмо из-под хвоста его коня, — произнёс он без тени улыбки. — Документы есть? Грамота? Что-то, что подтверждает твои слова?
Я почувствовал, как внутри закипает раздражение.
— Какие, к дьяволу, документы? — вырвалось у меня громче, чем я хотел. — Ты посмотри на меня! Я весь день в дерьме по уши! Меня чуть монах не зарезал! Лечебница взорвалась у меня за спиной! Я видел, как оттуда выходили горящие мертвецы! А ты у меня документы спрашиваешь?!
Рыжий резко подался вперёд, и его глаза сузились.
— Лечебница? — переспросил он, и его голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. — Ты был там? У лечебницы?
— Был, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Своими глазами видел. Там сейчас ад. Всё горит. И оттуда выходят мертвецы. Горящие. И они идут на живых. Я еле ноги унёс.
Рыжий переглянулся с другими стражниками. Те стояли мрачные, сжимая алебарды. Их лица были бледны под загаром и грязью.
— Значит, правда, — произнёс один из них, молодой парень с прыщавым лицом и испуганными глазами. — Не брехали. Я слышал от парней. Они говорили, что видели, как мертвец шёл. Но я не верил. Думал, допились.
Рыжий ничего не ответил. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то новое. Не презрение. Скорее, мрачное понимание.
И в этот момент мы все услышали это. Из проулка, того самого, что уходил влево от завала, раздался звук. Утробное, булькающее сипение. Словно кто-то пытался вдохнуть, но вместо воздуха в горле была только жидкость. Густая, тёплая, мерзкая.
Все замерли. Даже возница перестал орать на лошадь. Даже зеваки, глазеющие на телегу, повернули головы в сторону проулка.
Из тени, медленно, волоча одну ногу, вышла женщина. Молодая. В сером мокром платье, которое облепило её фигуру. Волосы, длинные, спутанные, прилипли к лицу, скрывая его. Движения её были рваными, дёргаными, словно у сломанной куклы, которую пытается вести неумелый кукловод. Одна нога волочилась по брусчатке, оставляя за собой мокрый след.