Она вышла на свет, и я увидел её лицо. Левая щека отсутствовала. Совсем. Просто рваная дыра, обнажающая зубы, край языка и что-то белое, кость. Вокруг раны, по серой, мертвенной коже, расползались чёрные, вздутые вены, словно корни гнилого дерева. А глаза… Глаза её были белёсые, мутные, как у варёной рыбы. Они не смотрели ни на что конкретно. Из её горла снова вырвалось то самое булькающее сипение.
— О боги… — прошептал прыщавый стражник, пятясь. Его лицо стало белее мела.
Толпа зевак начала отступать. Кто-то вскрикнул. Женщина, что тащила за собой ребёнка, завизжала так, что у меня заложило уши.
Заражённая шла прямо на нас. Медленно, шатаясь. Белёсые глаза, казалось, смотрели сквозь нас, но её тело двигалось к стражникам, к завалу, к живым.
— Стоять! — рявкнул Рыжий, перехватывая алебарду обеими руками.
— Она дохлая! — выкрикнул я, чувствуя, как страх снова сжимает горло. — Она уже мёртвая! Сам что ли не видишь!
— Заткнись!
— Да бей!
— Стоять, я сказал!
Рыжий не слушал меня. Он сделал шаг вперёд, выставляя алебарду.
— Именем короля, стоять!
Женщина не реагировала. Она подходила всё ближе. Из дыры в её щеке сочилась тёмная, почти чёрная жижа, капая на мокрую брусчатку. Руки, с обломанными ногтями, потянулись вперёд, к стражнику.
Рыжий больше не колебался. Он сделал ещё один шаг, размахнулся и с силой опустил лезвие алебарды на голову заражённой.
Раздался влажный, хрусткий удар. Такой звук бывает, когда разрубаешь перезрелую тыкву. Клинок, широкий и тяжёлый, рассёк череп женщины, словно гнилой орех. Она упала мгновенно. Без крика. Без стона. Просто рухнула лицом в грязь, и её тело замерло.
Тёмная, почти чёрная кровь потекла по брусчатке, смешиваясь с дождевой водой. Пальцы заражённой ещё несколько секунд скребли камни, словно пытаясь ухватить что-то невидимое, а потом замерли навсегда.
Рыжий тяжело дышал, опустив алебарду. Лицо его было бледным, каким-то злым. Прыщавого стражника шатало. Он отвернулся к стене, и его вырвало прямо под ноги. Звук рвоты смешался с шумом дождя.
Рыжий повернулся ко мне. Глаза, только что смотревшие на мертвеца, теперь впились в меня.
— Видал? — спросил он хрипло. — Слушай сюда, парень. Твоего господина здесь нет. Вся стража, все, кого смогли поднять, стягиваются к лечебнице, к пожару. Там сейчас ад, ты прав. Если твой Ингвар жив, он там. Но в казармах пусто, я тебе говорю. Всех подняли по тревоге.
«Снова возвращаться? О боги!»
Я смотрел на труп женщины в грязи, и в голове моей билась только одна мысль. Господин. Где он? Жив ли?
— А Корбетты? — спросил я, вспомнив всадников и солдат в вороньих перьях. — Их солдаты… куда они?
Рыжий сплюнул под ноги.
— Корбетты? — переспросил он с презрением. — Эти крысы побежали к замку. Говорят, пока пожар и паника, они хотят взять под стражу королевскую семью. Для их же, мол, безопасности. —
Он скривился.
— Знаю я такую безопасность. Переворотом пахнет. За версту разит.
«Переворот, а значит, слухи не врали, — пронеслось у меня в голове. — Пока король кашляет кровью и не может поднять задницу с трона, вороны рвут корону на части. И мой господин там, в самой гуще. Если он ещё жив».
— Мне нужно к господину, — произнёс я вслух, глядя на Рыжего. — К лечебнице, значит?
Рыжий посмотрел на меня как на умалишённого.
— Спятил? — спросил он. — Там огонь. Ты кто? Воин? Ты же оруженосец. Щенок. Сдохнешь в первую же минуту. Лучше сиди дома и молись своему богу. Или напейся до беспамятства.
— Не могу, — ответил я, сам удивляясь твёрдости своего голоса. — Приказ господина. Я должен быть при нём.
Рыжий смотрел на меня долго, изучающе. Потом покачал головой, словно удивляясь человеческой глупости.
— Тогда иди через Кожевенную, — сказал он, махнув рукой в сторону узкого проулка. — Там завалов нет. Дорога прямая, выведет к площади. Но если сгоришь или тебя сожрут, то сам виноват. Я тебя предупредил.
Я кивнул и, не сказав больше ни слова, нырнул в указанный проулок, прочь от площади, прочь от завала, прочь от трупа женщины с проломленным черепом. В спину мне дул ветер, неся запах гари и смерти. А впереди, в конце узкой улочки, уже виднелось оранжевое зарево пожара, окрашивающее серый день в цвета ада.
Я бежал, и мысли мои были чернее тучи.