«Ну вот, — думал я, перепрыгивая через очередную лужу. — Ты сам выбрал это. Сам решил идти в пекло. Дурак. Трус. Пьяница. Что ты там сможешь? Ты даже с одним культистом еле справился, и то потому, что монах поскользнулся на дерьме. И ты идёшь туда опять добровольно. А почему? Да потому что старый пьяный дурак, который когда-то подобрал тебя в канаве, сейчас, возможно, истекает кровью в грязи. И кому-то надо будет налить ему вина. Или закрыть ему глаза».
Я нырнул в проулок и сразу почувствовал, как сменился воздух. Здесь, в узкой щели между домами, дождь почти не доставал до земли, но вонь стояла такая, что хоть топор вешай. Кожевенная улица. Самая вонючая улица во всём Эренгарде, а это, поверьте, о чём-то да говорит. В обычные дни здесь стоял такой смрад, что даже крысы обходили это место стороной. Дубильни, чаны с мочой и дерьмом, в которых вымачивали кожи, кучи гниющей требухи, которую выбрасывали прямо на задворки. Сейчас, прибитый дождём, запах стал чуть менее ядовитым, но всё равно пробирался в ноздри и оседал на языке мерзкой плёнкой.
Кожевенная улица тянулась длинной, узкой кишкой между двумя рядами приземистых зданий, в которых располагались дубильни и мастерские. Большинство из них были закрыты. Ставни заколочены, двери заперты. На одной из дверей кто-то нацарапал углём кривую надпись: «Камень-Основатель, помилуй нас». Рядом, на стене, был намалёван грубый рисунок. Черепа с пустыми глазницами. Детская рука, видимо. Или безумная.
Из щели под одной из дверей сочился тонкий ручеёк. Сначала я принял его за дождевую воду, но приглядевшись, заметил, что жидкость слишком тёмная. И слишком густая. Я ускорил шаг, стараясь не думать о том, что за этой дверью.
На перекрёстке с Горшечным переулком путь мне преградила куча мусора, выброшенного из окна второго этажа. Разбитая мебель, тряпьё, какие-то склянки. Видимо, кто-то в спешке покидал дом, выбрасывая всё лишнее. Или просто сходил с ума. В такие дни грань между одним и другим стирается до неразличимости.
Я перелез через завал, цепляясь руками за обломки стула и чертыхаясь. Щепка впилась мне в ладонь, и я зашипел от боли, выдернув её зубами. Кровь выступила на коже, красная, живая, моя. Я смотрел на неё и думал, что эта кровь, моя собственная, горячая, красная, вот и всё, что отделяет меня от тех серолицых тварей. Один укус. Одна рана. И всё. Я стану одним из них.
Я шёл быстро, почти бежал, перепрыгивая через лужи, которые здесь были особенно глубокими и особенно чёрными. Рука сама легла на рукоять кинжала под плащом. Пальцы сжимали её до побеления костяшек. Я не воин. Я никогда им не был. Моё дело, чистить доспехи, таскать вино и глазеть на смазливых служанок. Но сегодняшний день, похоже, решил переписать мою судьбу заново. И, судя по тому, как всё складывается, судьба эта будет короткой.
«Кожевенная, — думал я, огибая огромную лужу, в которой плавало что-то пушистое и дохлое. — Самая вонючая улица в городе. Раньше здесь шагу нельзя было ступить, чтобы не вляпаться в дерьмо. Буквально. Сейчас хоть дождём прибило. И то хлеб. Маленькие радости для того, кто идёт на верную смерть».
Я прошёл мимо чана для дубления кож. Огромная деревянная бочка, врытая в землю, доверху была полная мутной, бурой жижи. На поверхности этой жижи, раскинув лапы, плавала дохлая кошка. Шерсть слиплась, глазницы пустые, и она медленно вращалась, подталкиваемая каплями дождя. Зрелище было настолько мерзким, что я невольно отвёл взгляд.
Дальше по улице стоял дом побогаче остальных. Два этажа, каменные стены, ставни, покрашенные в выцветший зелёный цвет. Дом мастера-кожевника, хозяина ближайшей дубильни. Я знал его в лицо, мрачного бородача по имени Олаф, который славился тем, что платил своим работникам меньше всех в квартале, а жену бил так, что её крики были слышны на соседней улице.
Дверь его дома была открыта. Нараспашку. Это было странно. Я замедлил шаг и заглянул внутрь, стоя на пороге. Темнота. Тишина. Запах, который я узнал сразу. Кровь. Свежая кровь. Сладковатый, металлический запах, от которого сводит желудок.
На полу, в коридоре, лежал мужчина. Лицом вниз. Его рубаха, задравшаяся на спине, была пропитана бурым. Рядом валялся разбитый глиняный кувшин, и вокруг него растеклась лужа молока, смешавшегося с кровью, образуя на полу розовый, тошнотворный узор.
Я не стал заходить. Не стал проверять, жив ли он, мёртв ли, или уже превратился в одного из тех. Я просто закрыл дверь, плотно, до щелчка, и пошёл дальше.
«Господин, — снова вернулись к нему мысли. — Старый пьяный дурак. Ну куда ты влез? Зачем тебе эта бойня? Ты же старый. Пьяный. Толстый. Твой живот скоро лопнет, если ты не перестанешь жрать и пить, как свинья. Тебе бы у камина сидеть, греть свои больные суставы, гладить девок по ляжкам и травить байки о старых войнах. А ты полез в самое пекло. Зачем? За короля? За честь? За дерьмо всё это, вот за что. Королю ты уже не поможешь, если слухи не врут. А честь… Честь не спасёт тебя от зубов мертвеца».