Я не знаю, правда это или просто пьяные россказни старого рыцаря, который цепляется за прошлое, потому что настоящее слишком пусто и безрадостно. Но мне плевать. Я здесь. У меня есть крыша над головой, еда в животе и хоть какое-то подобие цели в жизни. Этого достаточно.
В Верхнем городе воздух был другим. Не скажу, что чистым. Но вони здесь было меньше, а камни мостовой лежали ровнее, и по ним не хлюпала коричневая жижа. Здесь стояли дома с черепичными крышами, а не с прогнившей дранкой. В канавах копошились не крысы, а сытые, лоснящиеся коты.
Здесь даже звуки были иными. В Нижнем городе улицы гудели с самого рассвета. Крики торговцев, лай собак, скрип телег, ругань грузчиков, плач младенцев. Всё это сливалось в один сплошной шум, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать. Но стоило подняться в Верхний город, как всё менялось.
Тут было тихо. Не гробовая тишина, нет, но какая-то степенная, размеренная жизнь. Стук копыт по камню звучал мерно, почти музыкально. Где-то вдалеке наигрывал уличный музыкант, и мелодия его лютни разливалась в воздухе мягко, не режа слух. Даже голоса людей, что встречались мне, были приглушёнными, вежливыми.
Я прошёл мимо дома с красной черепичной крышей, из окна которого доносился запах свежей выпечки. Не хлеба, который пекут в Нижнем городе из грубой ржаной муки с примесью отрубей, а чего-то сдобного, с пряностями. Корицей, может быть, или кардамоном. Запах дразнил, заставлял желудок болезненно сжаться, напоминая, что я ещё не ел с вчерашнего дня.
У дома с зелёными ставнями стоял слуга в чистом камзоле и чистил медный дверной молоток, начищая его до блеска. Увидев меня, он поморщился, словно я был грязным пятном на его безупречной улице, но ничего не сказал. Только отвернулся, демонстративно погружаясь в работу.
Дальше по улице шла процессия. Священник в сером одеянии, с деревянным посохом в руках, вёл за собой троих послушников, несущих корзины с хлебом и овощами. Видимо, раздача милостыни беднякам. Послушники шли чинно, опустив глаза в землю, и губы их шевелились в беззвучной молитве. Я посторонился, давая им дорогу, и священник окинул меня долгим, оценивающим взглядом. В этом взгляде читалось всё. Презрение, жалость, осуждение. Я стерпел, опустив глаза. Спорить со святыми отцами себе дороже.
На углу улицы, у фонтана с изваянием какого-то древнего героя, держащего над головой меч, сидели двое стражников. Они пили эль из кружек и неторопливо беседовали. При виде меня один из них кивнул, узнав ливрею господина Ингвара. Я кивнул в ответ. Здесь, в Верхнем городе, даже стража была другой. Сытой, ухоженной, с начищенным оружием. Не то что портовые патрули, где в стражники брали кого попало, лишь бы плечи широкие и кулаки тяжёлые.
Дальше мой путь лежал в сторону Кованой улицы, где за невысокой, но добротной стеной из серого камня стоял городской дом моего господина. Дом этот не шёл ни в какое сравнение с баронскими особняками или дворцами высшей знати, но для рыцаря королевской гвардии, пусть и не титулованного лорда, он был крепким и основательным. Два этажа, островерхая крыша из потемневшей черепицы, узкие окна с частым свинцовым переплётом и тяжёлая дубовая дверь, обитая проржавевшими полосами железа. Над входом висел щит с гербом Ингвара из Дунгарда. Серебряная волчья голова на чёрном поле, оскаленная, с каплей крови на клыке.
Дом этот стоял в ряду других, почти одинаковых, как солдаты в строю. Справа от него жил оружейник, мастер Бальтазар, которого я пару раз видел во дворе. Слева обитала вдова какого-то мелкого чиновника, женщина средних лет, поджарая, с острым носом и ещё более острым языком. Она вечно жаловалась господину на то, что наш конюх Томас плохо убирает за лошадью, и запах навоза проникает к ней в окна.
Перед домом был небольшой палисадник, огороженный низким деревянным забором. В нём росли два чахлых куста розмарина и одно дерево, смоковница, которая никогда не плодоносила. Господин как-то сказал, что покойная его жена, светлая ей память, очень любила смоковницы, и он посадил это дерево в её честь. Но, видимо, камень и городская пыль не лучшая почва для южных растений. Дерево стояло кривое, с облезлой корой и редкими листьями.
Я прошёл по дорожке, вымощенной простыми серыми камнями, и поднялся на три ступени крыльца. Дверь тяжёлая, из толстого дуба, потемневшего от времени. На ней висел кованый молоток в виде волчьей головы, такой же, как на гербе. Я не стал стучать. Зачем? Это мой дом. Во всяком случае, то место, где мне позволено спать и есть, пока господин не решит иначе.