Вокруг меня кипел бой. Стражники рубились с мертвецами. Кто-то кричал от боли. Кто-то звал на помощь. Кто-то молился, захлёбываясь кровью. А я бежал, сжимая в руке жалкий кинжал, и чувствовал себя полным идиотом.
И тут он появился. Прямо передо мной. Заражённый. Мужчина. У него не было одной руки. Из рваной культи, обмотанной какими-то грязными тряпками, торчал обломок кости. Лицо его было серым, как пепел, а глаза — те самые, белёсые, рыбьи. Изо рта, приоткрытого в беззвучном рычании, текла чёрная жижа.
Он увидел меня. И пошёл. Медленно, шатаясь, целеустремлённо. Единственная уцелевшая рука потянулась ко мне. Я видел его пальцы, скрюченные, с обломанными ногтями, под которыми забилась грязь и запеклась кровь.
«Сдохни, сдохни, сдохни!» — билось у меня в голове.
Я бросился на него, выставив кинжал. Бестолково, не целясь, просто вложив в этот выпад всю свою злость и страх. Лезвие вошло ему в плечо. Вошло легко, словно в трухлявое дерево. Он даже не дёрнулся. Не закричал. Не остановился. Просто продолжал идти, и мой кинжал застрял в его плоти.
Он схватил меня за плащ. Пальцы, холодные и невероятно сильные, сжали ткань и потянули меня к себе. Я увидел его лицо вблизи. Серое, мёртвое. Один глаз вытек, и в глазнице копошился белый червь. Изо рта, полного гнилых зубов, несло сладковатым запахом разложения. Этот мужчина явно умер несколько дней назад и привезённая моряками болезнь подняла его, вернув к подобию жизни.
— Пусти! — заорал я, вырываясь.
Ткань плаща затрещала. Я рванулся изо всех сил, и плащ порвался, оставив в его мёртвой хватке изрядный клок. Мертвец по инерции подался вперёд и рухнул лицом в грязь. Он попытался подняться, упираясь единственной рукой в брусчатку. Его ноги скользили в грязи, он дёргался, словно раздавленная змея, но всё ещё пытался ползти ко мне.
Я не помнил, как оказался сверху. Наверное, прыгнул. Просто бросился на него, как дикий зверь, и вонзил кинжал ему в затылок. Раз. Другой. Лезвие вошло у основание черепа с мерзким хрустом. Я выдернул его и ударил снова. Острие уперлось в кость. Пришлось выворачивать. Кровь хлестала на сапоги, воняла гнилью. Я бил до тех пор, пока череп не проломился окончательно. Пальцы онемели. Кинжал выпал. Я просто сидел на нём и дышал.
Поднял голову. Дышал я тяжело, хватая ртом воздух, пропитанный дымом и гарью. Сердце тревожно колотилось. Перед глазами всё плыло. Я сидел на трупе мертвеца, весь в его чёрной крови, и чувствовал, как меня трясёт. И тут я услышал знакомый рык.
— Ты?!
Я обернулся. Из дыма, словно призрак, появился господин Ингвар. Меч его был в крови, лицо в копоти и грязи. Он смотрел на меня, и в его единственном здоровом глазу читалось изумление, смешанное с яростью.
— Я же приказал тебе сидеть дома, щенок! — прорычал он, делая шаг ко мне.
Я поднялся на ноги, подбирая окровавленный кинжал. Ноги дрожали, но я старался стоять прямо.
— Приказ был разнюхать, что происходит, — ответил я, и мой голос прозвучал хрипло и устало. — Я разнюхал. Лечебница взорвалась. Её взорвал монах Огня. Я его убил. Потом оттуда полезли мертвецы. Горящие. Я побежал. Потом я услышал, что вы здесь. Я пришёл.
Ингвар смотрел на меня. На мой порванный плащ. На кинжал в руке. На труп заражённого у моих ног. На кровь и грязь на моём лице. Он молчал, и это молчание было тяжелее любого крика. Потом он вздохнул. Тяжело, устало, по-стариковски.
— Ладно, — произнёс он, и в его голосе мне послышалось что-то новое.
Не презрение. Не злость. Что-то, похожее на усталое уважение. По крайней мере, мне так хотелось думать.
— Раз пришёл, то дерись. Встань за мной. И не вздумай сдохнуть, понял? Мне потом некому будет наливать вино.
Я встал за его спиной, сжимая кинжал. Вокруг нас смыкалось кольцо из огня, дыма и мертвецов. Бой продолжался. Крики, рычание, лязг металла. Всё это сливалось в один оглушительный шум.
«Ну вот, — подумал я, глядя на широкую спину господина, на его дублет с волчьей головой, залитый кровью и грязью. — Теперь ты точно в дерьме. В самом глубоком дерьме, какое только можно представить. И вылезать отсюда придётся долго. Если вообще получится».
Я оглянулся назад. Площадь за нами была усеяна телами. Мёртвыми, по-настоящему мёртвыми, уже не встающими. И теми, кто ещё шевелился, дёргался в агонии, скрёб пальцами мокрую брусчатку.