Среди убитых имелись и стражники, и горожане, и мертвецы. Все лежали вперемешку, и кровь, красная и чёрная, смешивалась в лужах с дождевой водой, образуя мутные, тошнотворные потоки, стекающие к канавам.
Старый Гюнтер ковылял к нам, поддерживая Рольфа. Здоровяк был жив, но его правая рука, обожжённая до мяса, безвольно висела плетью. Лицо воина было серым от боли. Он не кричал, а только стискивал зубы так, что на скулах перекатывались желваки. Гюнтер, сам весь в крови и копоти, молча тащил его, не говоря ни слова. Он воевал ещё при отце нынешнего короля и привык к виду ран. Но даже его лицо сейчас выглядело постаревшим лет на десять.
— Сколько мы потеряли? — спросил Ингвар, не поворачивая головы.
— Троих, — ответил Гюнтер. — Хенрик мёртв. Его укусили. Я, на всякий случай, добил его сам, пока он не обратился. Ульрих тоже. Ему покойник сломал шею. А третьего, Петера, я потерял из виду в дыму. Не знаю, жив ли.
Ингвар молча кивнул. Его лицо не дрогнуло. Только рука, сжимающая меч, побелела в костяшках.
Господин поднял меч и рявкнул своим людям:
— Держать строй! Не ломаться! Эти твари дохнут, как и все! Бей в голову!
И мы двинулись вперёд, в самое сердце боя. Я шёл за ним, прикрывая его спину, и чувствовал, как страх постепенно отступает, сменяясь чем-то другим. Чем-то холодным и липким, что позволяло мне двигаться, дышать, смотреть на мертвецов и не падать в обморок. Наверное, это и есть то, что называют отчаянием. Или безумием. Или смесью того и другого.
Сбоку от нас, из дыма, вывалился ещё один заражённый. Молодая женщина в рваном платье. Её лицо было серым, а из живота вываливались внутренности, волочась по земле. Она шла на нас, вытянув руки, и из её горла вырывалось то самое булькающее сипение. Господин даже не обернулся. Он был занят другим мертвецом, который лез на него спереди. Я шагнул вперёд, заслоняя его спину.
— Проклятие, — прошептал я, и мой голос дрогнул.
Женщина подошла ближе. Я видел её лицо. Когда-то, наверное, красивое. Теперь же, просто серая маска с белёсыми глазами. Я ударил кинжалом. На этот раз целясь в висок. Лезвие вошло в череп, и женщина рухнула, даже не вскрикнув. Я выдернул кинжал и отступил, тяжело дыша.
— Молодец, щенок, — донеслось до меня сквозь шум боя.
Господин, не оборачиваясь, обращался ко мне.
Я отступил назад, тяжело дыша. Рука, сжимающая кинжал, была липкой от чёрной крови. Она воняла. Не как обычная кровь, живая, с запахом меди и железа. Эта пахла гнилью, разложением, чем-то мёртвым и затхлым, словно вода из болота, в котором годами киснут листья и трупы лягушек.
Я посмотрел на свои руки. Они тряслись. Мелко, противно. Я попытался их унять, сжав кулаки, но дрожь только усилилась. Нервы. Адреналин. Или просто животный страх, который никуда не делся, а лишь затаился, свернулся клубком где-то внутри и ждал момента, чтобы вырваться наружу.
Вокруг нас бой продолжался. Я слышал крики людей, рычание мертвецов, лязг металла. Чей-то голос, срывающийся на визг, звал на помощь. Другой голос отдавал команды, хриплый и властный. Огонь трещал, жрал дерево, и жар его волнами накатывал на нас, обжигая лицо и руки.
Но в этот момент, несмотря на весь этот ад, несмотря на кровь, грязь и ужас, я услышал слова господина. И что-то внутри меня шевельнулось. Что-то маленькое, забитое, затоптанное годами пьянства и никчёмной жизни. Что-то похожее на гордость. Или на тень гордости. Тонкую, как паутина, но всё-таки ощутимую.
— Ещё пару раз так, и, может, я даже перестану называть тебя болваном.
Я ничего не ответил. Я просто стоял, сжимая кинжал, и смотрел на ад вокруг. Ад, в который сам пришёл. И из которого, возможно, уже не выйду.
Глава 4
Площадь перед лечебницей превратилась в преисподнюю. Огонь пожирал фасады зданий с жадностью голодного зверя, которого слишком долго держали в клетке. Языки пламени вырывались из окон, лизали крыши, перекидывались на соседние дома, словно чумные крысы, разносящие заразу. Дым, густой и жирный, стелился по самой земле, смешиваясь с дождём и создавая удушливую взвесь, от которой першило в горле и слезились глаза. Видимость оказалась отвратительная. Шагах в десяти всё тонуло в серо-оранжевом мареве, и только всполохи пламени на миг выхватывали из мрака фигуры сражающихся.
Звуки стояли такие, что, казалось, ещё немного, и мои уши просто лопнут. Лязг железа о железо. Крики команд, которые тут же тонули в общем гвалте. Влажные, чавкающие удары, когда клинок входил в мёртвую плоть. И это проклятое, утробное бульканье мертвецов, от которого кровь стыла в жилах. Фоном, словно биение сердца самого ада, надрывался башенный колокол.