Где-то справа, у стены горящего дома, орал стражник. Молодой. Его голос, тонкий и ломкий, срывался на визг.
— Не трогайте раненых! Если укусили, значит, заражён! Не подходить! Не трогать!
Никто его не слышал. Или не хотел слышать. Какой-то ополченец, бородатый мужик с рогатиной вместо алебарды, бросился к упавшему товарищу, который катался по земле, зажимая укушенную руку. Схватил его, потащил прочь от мертвецов.
— Брось его! — заорал молодой стражник. — Слышишь, тупица?! Он уже мёртвый! Через час встанет!
Ополченец не слушал. Он волок раненого, надрываясь, пыхтя, чертыхаясь. Его лицо, красное от натуги и жара, было упрямым. Он не бросит. Не в его натуре. Может, это его сосед, может, сват, может, просто мужик, с которым он пил прошлой субботой в кабаке. Неважно. Свой. А своих не бросают.
Пока не бросают. Пока раненый ещё кричит, ещё корчится, ещё выглядит человеком. А потом, через час, когда он затихнет, а глаза станут белёсыми и мутными, как у варёной рыбы, тогда… Тогда уже будет поздно.
Я отвёл взгляд. Помочь им я не мог. Да и не мне было решать, кого тащить, а кого бросать. Моё дело проще. Стоять за спиной старого пьяницы с мечом и не давать ему подохнуть. Вот и вся моя задача. Не велика, но важна. По крайней мере, для меня.
Я стоял за спиной господина, сжимая в руке кинжал. Тот самый, которым я убил монаха. Лезвие липкое от чёрной крови, рукоять скользила в потной ладони. Моё лицо, я чувствовал это, было покрыто коркой из грязи, сажи и чужой крови. Глаза, наверное, выглядели бешеными. Затравленными. Но цепкими. Я смотрел по сторонам, стараясь не упустить ни одной тени, ни одного движения в дыму. Дышал я ртом, хватая воздух, пропитанный гарью и смрадом горелой плоти.
Ингвар находился впереди. Меч, добрый полуторник, которым он владел с мастерством, отточенным десятилетиями службы, ходил ходуном. Старый рыцарь орал что-то, но слов я уже не разбирал. Только обрывки. «… в голову!», «… не ломаться!», «… псы!». Он был весь в крови и копоти. Волчья голова на дублете превратилась в грязное, бурое пятно. Но он держался. Держался, несмотря на возраст, на одышку, на лишний вес. Держался, как старый, матёрый волк, которого загнали в угол, но который всё ещё может рвать глотки.
Моя задача была проста. Не дать мертвецам зайти ему сбоку или со спины. Прикрывать. Быть его второй парой глаз. Я не воин. Я это знал. Но сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только одно — выжить. И помочь выжить ему.
Из дыма слева, словно призрак, вывалился покойник. Мужчина в кожаном фартуке кузнеца, прожжённом в нескольких местах. Его лицо было серым, а из ноздрей сочилась чёрная жижа. Он шёл, шатаясь, вытянув руки к Ингвару. Господин его не видел. Он был занят другим мертвецом, который лез на него спереди.
Я не думал. Ноги сами скользнули вперёд. Покойник меня не замечал. Его рыбьи, белёсые глаза были прикованы к широкой спине господина. Я зашёл сбоку, пригибаясь, стараясь не шуметь. Хотя какой там шум в этом аду.
Моя рука взметнулась. Кинжал, зажатый обратным хватом, вошёл мертвецу в ухо. Лезвие ушло по самую рукоять, с мерзким, влажным хрустом пробивая хрящ и кость. Я почувствовал, как остриё царапнуло что-то твёрдое внутри черепа.
Мертвец замер. На секунду. Всего на одну короткую секунду. А потом рухнул кулем, словно марионетка, у которой разом обрезали все нити. Я выдернул кинжал. Из уха, толчками, стекала тёмная, почти чёрная жижа, густая и вонючая.
«Ухо», — пронеслось у меня в голове.
Мысль оказалась короткой, злой, без всякого торжества.
«Работает».
Я стоял над телом, и дыхание моё было тяжёлым и рваным. В голове мелькнула странная мысль. Уже четвёртый. Или пятый? Я сбился со счёта. Монах на площади, тот, в проулке, потом ещё один на бегу, теперь вот этот. Четверо за один день. Вчера я был никчёмным оруженосцем, который умел только чистить доспехи, пить эль и шлёпать служанку по заду. А сегодня у меня на счету четыре трупа. Четыре мертвеца, которых я убил собственными руками. Ладно, один был монахом, а тот уже живым. Но всё равно.
Странное чувство. Не гордость. И не ужас. Скорее какое-то тупое, онемелое смирение. Словно я делаю грязную работу, вроде чистки выгребной ямы. Мерзко, воняет, хочется блевать, но кто-то же должен это делать. И этот кто-то, по воле богов и моего чокнутого господина, оказался я.