Я вытер лезвие о штанину мертвеца. Одежда того и так была безнадёжно испорчена — и вернулся за спину господина. Ингвар даже не обернулся. Он просто продолжал рубить, и его меч пел свою кровавую песню.
Краем глаза я заметил движение у края площади. Там, где огонь ещё не добрался до домов, но уже подбирался, работали Огнеборцы. Пятеро. В своих плотных кожаных робах, пропитанных воском, они казались неуклюжими, неповоротливыми фигурами в этом хаосе. Их телега с огромной бочкой стояла тут же, но было видно, что бочка пуста.
— Воды! — орал один из них, тот, что с длинным железным багром.
Его лицо, красное от жара и натуги, было искажено отчаянием.
— Нужна вода! Эта пуста! Всю вычерпали!
Второй Огнеборец, стоявший у бочки, беспомощно развёл руками. Роба его дымилась, а на плече тлела искра, но он, казалось, этого не замечал.
— Нету! — крикнул он в ответ. — Всё! Пожар уходит на Кожевенную! Если не остановим, сгорит весь квартал!
Они посмотрели на пламя. Оно жадно лизало крыши соседних домов, перекидываясь с одного на другое, словно живое, разумное существо. В их взглядах читалось бессилие. Они делали всё, что могли, но этого было недостаточно. Капля в море. Вернее, ведро воды в пылающем аду.
— Тогда ломай! — рявкнул первый, перехватывая багор. — Руби подпорки! Растаскивай! Не дадим ему дальше!
Они бросились к ближайшему горящему дому. Начали баграми цеплять горящие доски, отрывать их, растаскивать в стороны. Искры летели им в лица, оседая на кожаных робах, прожигая их. Они кашляли, задыхались в дыму, но продолжали работать. Отчаянно, яростно, с упорством обречённых.
Я смотрел на них всего мгновение. Дольше нельзя было.
«Этот дождь даже штаны намочить толком не может, — подумал я, чувствуя, как мелкие капли оседают на лице, смешиваясь с потом и кровью. — А они с баграми против целого ада. Храбрецы. Или безумцы. Что, впрочем, одно и то же».
Я отвёл взгляд. Времени глазеть не было. Из дыма, справа от господина, появились ещё две тени. Я шагнул вперёд, перехватывая кинжал. Сейчас будет жарко.
Старый Гюнтер сражался в трёх шагах от меня. Я слышал его хриплое дыхание и ругань, которой он сопровождал каждый удар. Тот был молчуном. За весь год, что я знал его, он сказал, может, слов двадцать. Всё больше кивал да хмыкал. Но сейчас, в бою, словно прорвалась какая-то плотина, и из него полились такие выражения, от которых покраснела бы и портовая шлюха.
— На, тварь, жри железо! — рычал он, рубя мечом наотмашь. — Чтоб тебя Камень раздавил! Чтоб тебя крысы жрали, пока ты ещё дёргаешься! На! На! Подыхай, сволочь!
Каждый удар его меча сопровождался хрустом кости или влажным чавканьем рассечённой плоти. Гюнтер был стар, но рука у него всё ещё тяжёлая. Он бил точно, экономно, без лишних замахов. Старая школа. Его учили воевать ещё при отце нынешнего короля, когда горные кланы спускались с перевалов и жгли приграничные деревни. Тогда он был молод и горяч. Сейчас он был стар и холоден. Но рубил так же.
Рядом с ним, плечом к плечу, стоял Рольф. Его правая рука, обожжённая до мяса, висела плетью, но левой он сжимал короткий меч и отмахивался от лезущих мертвецов, как от назойливых мух. Боль, должно быть, была адская, но здоровяк терпел, стиснув зубы так, что на скулах ходили желваки.
— Гюнтер! Слева! — рявкнул Рольф, заметив движение в дыму.
— Вижу! — откликнулся старик, разворачиваясь. — Сам справлюсь! Ты прикрой щенка!
Он имел в виду меня. Я это понял и не обиделся. Щенок так щенок. Лишь бы выжить.
И тут я услышал это. Цокот копыт. Частый, резкий, перекрывающий даже шум боя. А затем — пронзительный женский крик. Боевой клич. Высокий, звенящий, полный ярости.
Сначала я решил, что это подкрепление из замка. Или конная стража, которую наконец-то раскачали из казарм. Но звук был не таким. Копыта били по камню не размеренно, по-армейски, а стремительно, яростно, с какой-то бешеной энергией, от которой мостовая гудела под ногами.
А потом я почувствовал это. Странное ощущение, будто воздух вокруг сгустился, стал плотнее. Волоски на руках встали дыбом. Привкус железа на языке. Молния? Магия? Я не разбирался ни в том, ни в другом, но тело отреагировало раньше разума, заставив меня вздрогнуть и обернуться.
Да, я обернулся. Из боковой улицы, той самой, откуда я пришёл, на площадь ворвались всадницы. Пять лошадей. Впереди, на вороном жеребце, неслась Сайла. Волшебница из Башни Шёпота. Та самая, с Совета, в фиолетовом платье и с грудью, едва не вываливающейся из корсета. Только сейчас на ней было не то роскошное платье. Поверх облегающего тёмного одеяния развевался плащ цвета грозового неба. Волосы, чёрные, как вороново крыло, разметались по ветру, и даже дождь, казалось, не смел к ним прикоснуться. Лицо её было сосредоточенным, холодным, будто выточенным из мрамора. Глаза горели. Не огнём безумия, как у монахов, а пламенем ярости.