— Очистить скверну! — раздался зычный голос монаха, шедшего впереди. — Именем Пламени! Всё, что заражено, должно сгореть! Всё, что несёт скверну, должно быть обращено в пепел!
Предводитель был высок, костляв, с изрытым оспинами лицом. Его глаза, запавшие и горящие лихорадочным блеском, метались по площади, выхватывая цели. Каждого живого и каждого мёртвого он оценивал одним коротким взглядом и выносил приговор мгновенно. Его губы шевелились, нашёптывая молитвы, а пальцы, длинные и костлявые, уже светились изнутри тусклым оранжевым огнём.
— За ним! — орал он, указывая перстом на группу стражников, которые рубились с мертвецами у горящего дома. — Всех! Живых и мёртвых! Скверна не различает! Очистить!
Рядом с ним двигался ещё один монах, пониже, но шире в плечах. На его лысой голове, мокрой от дождя, была вытатуирована руна Огня, грубо, криво, словно выжженная калёным железом. Он нёс в руках железный посох, навершие которого раскалилось докрасна, несмотря на ливень. Пар поднимался от него, смешиваясь с дымом.
Третий монах, молодой, едва ли старше меня, шёл чуть позади. Его лицо было бледным, почти зелёным, а руки тряслись. Он не выглядел как фанатик. Он выглядел как человек, которого заставили идти сюда против воли и который мечтал оказаться где угодно, только не здесь. Но он шёл. Потому что ослушаться Бранда означало смерть. Или кое-что похуже.
Стражники и солдаты, ещё минуту назад воевавшие с мертвецами, теперь оказались между двух огней. В буквальном смысле. Впереди мертвецы. Позади монахи с огненной магией, которые не разбирают, где свой, а где чужой. Кто-то пытался кричать, объяснять, что здесь живые, что не надо стрелять. Но проклятые культисты не слушали. Или не хотели слушать.
Служители огня рассыпались по площади, будто крысы, почуявшие падаль. Они двигались быстро, целенаправленно, занимая позиции. Их лица, которые мне удавалось разглядеть под капюшонами, были отрешёнными, безумными. Им всё равно, кто перед ними. Мертвец, стражник, женщина с ребёнком. Для них существовала только скверна. И скверна должна была гореть.
Первый огненный шар сорвался с ладони одного из монахов. Небольшой, размером с кулак, он полетел, шипя и разбрызгивая искры, и врезался в группу людей, сражавшихся у стены. Там находились и мертвецы, и живые стражники, которые пытались сдержать их натиск.
Взрыв. Оглушительный хлопок, от которого заложило уши. Во все стороны полетели куски тел. Обугленная плоть, обломки костей, клочья одежды. И мертвецы, и живые — всё смешалось в одном кровавом месиве. Кто-то из стражников, кому повезло оказаться чуть дальше, заорал от ужаса, отшатываясь, закрывая лицо руками от летящих ошмётков.
— Вы что творите, ублюдки?! — заорал я, но мой голос потонул в общем гвалте. — Там наши! Там живые люди!
Меня никто не слышал. Да если бы и слышали, то им было плевать. Стоило лишь вспомнить того монаха, который своей магией запустил этот механизм, разрушив лечебницу.
Голос мой утонул в грохоте, как щепка в водовороте. Я орал, размахивая руками, орал так, что горло саднило и в глазах темнело от натуги. Но никто не обращал на меня внимания. Монахи продолжали швырять огненные шары, солдаты метались в панике, мертвецы шли своим размеренным, мертвецким шагом. Хаос.
Ингвар, стоявший впереди, обернулся на грохот и выругался. Ёмко, грязно, с тем особенным мастерством, которое приобретается за десятилетия военной службы.
— Культисты! — прорычал он, узнав красные рясы. — Эти долбанные уроды! Они нас всех поджарят!
— Что делать, господин?! — крикнул я, перекрывая шум.
— Что делать?! — посмотрел он на меня так, словно я спросил, какого цвета небо. — Бежать, вот что делать! Все! Отступаем! Гюнтер! Рольф! Уходим!
Второй шар. Третий. Монахи швыряли их во все стороны, не целясь. Один ударил в группу заражённых, что лезли из пролома, разметав их в клочья. Другой врезался в стену горящего дома, и та, не выдержав, рухнула, подняв тучу искр и пепла. Третий упал прямо в гущу солдат Корбеттов, которые пытались организовать оборону. Крики боли, вопли ужаса. Площадь превратилась в месиво из огня, дыма, крови и разлетающейся плоти.