Я толкнул дверь плечом, и она поддалась с протяжным, недовольным скрипом. Внутри пахло так, как всегда пахло в этом доме. Деревом, воском, которым натирали лестничные перила, и едва уловимым запахом жареного лука, доносившимся из кухни. Где-то наверху хлопнула ставня, и сквозняк пробежал по коридору, шевеля пыль на половицах.
Стоило мне сделать шаг внутрь, как из боковой двери, ведущей в кладовую, выплыла грозная тень. Госпожа Марта, старая служанка, служившая ещё покойной жене господина Ингвара, упёрла руки в бока. Её фигура напоминала кузнечный мех. Широкая в поясе, с обвисшей грудью, покоившейся на необъятном животе, и лицом, изрезанным морщинами. Седеющие волосы, выбившиеся из-под простого полотняного чепца, липли к влажному лбу.
— Явился, не запылился, — проскрипела она, и голос её звучал как несмазанная тележная ось. — Глаза-то ввалились, морда опухла. Весь в господина. Тот тоже вчера приполз на бровях, чуть башку о косяк не размозжил, а этот и вовсе где-то под забором валялся. И кто тебя такого красивого рожать сподобился, ума не приложу. Свинья и та чистоплотнее будет, чем ты, паршивец.
Я поморщился, так как голова всё ещё гудела.
— И тебе доброго утра, госпожа Марта, — пробормотал я, пытаясь проскользнуть мимо неё к лестнице.
— Какое ж оно доброе, — не унималась она, загораживая проход. — Рубаха в блевотине, штаны в какой-то дряни, воняешь как бочка с прокисшим суслом. Иди умойся, а то барышень наших распугаешь. Хотя куда уж им пугаться, когда в этом доме одни греховодники живут.
Тут из-за её широкой спины выглянуло свежее личико. Агнесс, молоденькая служанка, пухленькая, с румянцем во всю щёку и светлыми косичками, уложенными вокруг головы. Она несла стопку чистого белья и, увидев меня, тут же прыснула в кулачок, прикрывая рот, в котором не хватало одного зуба. Глаза её блестели лукаво и дерзко.
— Госпожа Марта правду говорит, господин оруженосец, — пропела она тоненько, но с явной издёвкой. — Вы похожи на мокрого петуха, которого ощипали, да так и бросили.
— Зато ты похожа на спелую репку, — отозвался я, чувствуя, как хмельная удаль, ещё не до конца выветрившаяся из крови, толкает меня на глупости.
Я шагнул к ней, сокращая расстояние, и звонко шлёпнул ладонью по её мягкому заду, обтянутому грубой льняной юбкой. Агнесс взвизгнула, скорее кокетливо, чем испуганно, и тут же захихикала, сверкая своим щербатым ртом. Бельё в её руках покачнулось, но не упало.
— Ах вы ж бесстыдник! — шутливо замахнулась она на меня краем простыни. — Руки-то загребущие, всё бы вам лапать…
— Агнесс! — рявкнула госпожа Марта так, что эхо прокатилось по всему дому. — Я тебе сейчас эти загребущие руки поотрываю и в очаг брошу! Ты куда бельё потащила, вертихвостка? В чулан, живо! И нечего тут лясы точить с этим оболтусом, пока он тебя своим перегаром не отравил. Марш наверх, кому говорю!
Агнесс поджала губки, но в глазах её всё ещё плясали смешинки. Она стрельнула в меня взглядом, обещавшим что-то большее, чем просто хихиканье, и поспешила к лестнице, быстро перебирая полными ножками. Старая Марта проводила её взглядом, полным праведного гнева, и снова повернулась ко мне.
— И ты туда же, идол, — проворчала она. — Господин уже проснулся. Слышно было, как он кувшин об стену запустил, видать, башка трещит не меньше твоей. Иди, может, чего надо его милости. Только не вздумай там снова пить, а то я вас обоих с лестницы спущу.
Марта проводила Агнесс взглядом, в котором смешались строгость и какое-то усталое снисхождение. Потом повернулась ко мне, и лицо её снова стало каменным.
— Ты бы хоть вымылся, прежде чем на девок бросаться, — проворчала она, подходя ближе и морща нос. — От тебя несёт так, что хоть святой водой покропляй. А лучше дёгтем облей и подпали, глядишь, зараза выгорит.
Я хотел что-то ответить, но она не дала мне вставить слово.
— И вообще, что это за жизнь такая? — продолжала она, упирая руки в бока и покачивая головой. — Господин пьёт, ты пьёшь. Один в дом шлюх таскает, второй по кабакам шляется. Хорошо ещё, что покойная госпожа этого не видит, царствие ей небесное. А то бы со стыда в гроб легла повторно.
Она сделала знак солнца, поминая усопшую хозяйку.
— Я вот скоро совсем из этого дома сбегу, — добавила Марта, но в голосе её слышалась привычная ворчливость, без всякой угрозы. — Найду себе хозяев приличных, которые хоть днём-то трезвые ходят.