Я не сбавлял хода, а наоборот ещё сильнее врезал пятками в бока лошади, заставляя её нестись быстрее. Мы летели прямо на монаха. Расстояние сокращалось. Десять шагов. Пять. Он уже заносил руку, чтобы метнуть в нас шар.
Я выбросил ногу вперёд, целясь ему в лицо.
— Очистись сам! — проорал я.
Удар. Носок моего сапога, грязного, мокрого, воняющего конским навозом и уличной гнилью, врезался монаху в челюсть. Хруст кости. Я почувствовал его даже сквозь толстую кожу сапога. Тот отлетел в сторону, словно тряпичная кукла, кувыркаясь в грязь. Огненный шар на его ладони, не успев сорваться, погас, зашипев под дождём.
Я почувствовал, как мои зубы обнажились в оскале. Дикая, злая радость. Радость человека, который только что пнул в лицо того, кто пытался его убить. Не благородная. Не рыцарская. Грязная, мелкая, жалкая радость оборванца, который выжил вопреки всему.
— Получи, мразь! — выкрикнул я, оборачиваясь в седле, чтобы увидеть, как он падает. — Привет от оруженосца Ингвара!
Монах лежал в грязи, и его челюсть была свёрнута набок под неестественным углом. Кровь текла по подбородку, смешиваясь с дождевой водой. Он пытался подняться, но ноги не слушались. Сейчас он являлся просто человеком. Просто жалким, избитым человеком в мокрой красной рясе, валяющимся в грязи.
Сайла, прижавшаяся ко мне сзади, ничего не сказала. Но я почувствовал, как её пальцы на моих плечах на секунду сжались чуть крепче. Одобрение? Или просто рефлекс от удара? Не знаю. И мне было плевать.
Лошадь пронеслась дальше, в переулок. Тёмный, узкий, вонючий. Но там не было огня. Там не было монахов. Там была только спасительная темнота.
Сайла прижималась ко мне, обхватив руками. Я чувствовал спиной её тело, её дрожь. Её грудь, прижатую к моей спине сквозь мокрую ткань. Дыхание, частое и прерывистое, у моего уха.
— Держи правее! — выдохнула она, и её голос дрожал. — Там тупик! Правее, дурья башка!
Я рванул поводья, направляя лошадь вправо. Мы нырнули в ещё более узкий проулок, задевая плечами стены. Где-то позади продолжали греметь взрывы. Но они становились всё тише, всё дальше. Мы уходили. Уходили из этого ада.
Лошадь несла нас по лабиринту переулков, и я молился только об одном. Чтобы она не споткнулась. Чтобы не сломала ногу. Чтобы вынесла нас подальше от этого проклятого места.
Наконец, мы вырвались из лабиринта переулков в какую-то тихую улочку. Пожар остался позади, но зарево освещало небо, окрашивая низкие тучи в багровые и оранжевые тона. Дождь всё так же сеял с неба мелкой водяной пылью. Сумерки сгущались, и в этом жутком, неестественном освещении мир казался ненастоящим. Декорацией к какому-то кошмарному спектаклю.
Лошадь, выскочив из узкого проулка на открытое пространство, замедлила шаг и перешла с галопа на рысь, а потом и вовсе на шаг. Она была измотана. Бока ходили ходуном, на морде пузырилась пена, и при каждом шаге её копыта тяжело бухали по мостовой, как будто удары молота по наковальне. Я не стал её подгонять. Животное и так отдало всё, что могло.
Мы оказались на какой-то улице, название которой я не знал. Или забыл. В такие моменты память работает странно. Она цепляется за детали, за мелочи, за ерунду, но напрочь вычёркивает всё важное. Вот, например, я отчётливо помню, что у лошади Ингвара на левом копыте была потёртая подкова. Помню запах конского пота, смешанного с запахом мокрой кожи и железа. Помню, как капля дождя скатилась по мочке моего уха и упала за шиворот, вызвав мурашки. А как мы проскочили последний поворот, вывернули из огненного тоннеля, какой улицей ехали, не помню. Начисто.
Я натянул поводья, останавливая лошадь. Животное тяжело дышало, бока его вздымались, словно кузнечные меха. С морды, вместе с пеной, падали капли. Я огляделся. Погони не было. Только отдалённый гул пожара, редкие крики и непрерывный, надрывный звон колоколов, доносящийся сюда, будто из другого мира.
Я выдохнул. Медленно, протяжно, как будто выпускал из лёгких весь ад, который в них накопился за последний час. Руки, сжимающие поводья, тряслись. Не от холода, хотя я промок до нитки и дрожал. От отходняка. Тело, которое последние полчаса работало на чистом адреналине, на животном инстинкте выживания, теперь требовало расплаты. Мышцы ныли, суставы скрипели, а в голове стоял звон, словно по ней ударили колоколом.
Я осмотрел себя. Руки в чёрной крови мертвецов. Рубаха порвана в трёх местах. На груди, на плечах, на животе наливались новые синяки, дополняя коллекцию, начатую монахом у лечебницы. Скула распухла ещё больше и ныла тупой, зудящей болью. На ладони, той, которой я сжимал рукоять топора, вздулся водяной мозоль. Он уже лопнул, и кожа под ним горела.