— Хорош, — пробормотал я себе под нос, осматривая свои ладони. — Красавец. Невесту бы мне сейчас, а не лошадь.
Сайла оставалась в седле позади меня. Я чувствовал её тепло, её дрожь. Она молчала. Я обернулся.
Волшебница сидела, выпрямившись, но её лицо было бледным, словно у покойницы. В саже, с разводами грязи. Волосы, мокрые и спутанные, прилипли к голове, к щекам, к шее. От её роскошного платья остались лишь жалкие лохмотья, едва прикрывающие тело. Собственно, платья на ней уже не было. Только тонкая камиза, нижняя рубаха, мокрая насквозь и облепившая фигуру, очерчивая высокую, полную грудь, тонкую талию, крутые бёдра. Одно бедро было полностью открыто, и на бледной коже выделялся кровоподтёк. Синяк от падения.
Она смотрела в сторону зарева. Глаза её были пустыми. Но потом, медленно, они наполнились чем-то другим. Не скорбью, а ненавистью. Чистой, концентрированной ненавистью.
Я видел, как подрагивает её нижняя губа. Едва заметно. Но я видел. Потому что смотрел. Потому что, несмотря на весь ад, грязь и кровь, я всё ещё был мужчиной, и я всё ещё смотрел на красивую женщину. Пусть грязную, побитую, полуголую, в рваных лохмотьях. Но красивую. Красота, чёрт бы её побрал, никуда не девается, даже когда мир катится в Бездну.
Она долго молчала. Секунды тянулись, как капли мёда с ложки. Я ждал. Не знал чего. Слов? Приказа? Слёз? Может быть, всего сразу. Но Сайла не плакала. Она просто смотрела на зарево, на тот рыжий свет, который всё ещё тлел над крышами Нижнего города, и в её глазах отражалось пламя. Маленькое, далёкое, но яркое. Словно собственный огонь, горящий где-то внутри неё, вырвался наружу и посмотрел на себя со стороны.
А потом что-то в ней надломилось. Не сломалось, нет. Именно надломилось, как ветка дерева, которая гнётся, трещит, но до конца не отламывается. Повисает на последних волокнах, искривлённая, уродливая, но ещё живая.
— Грёбаные фанатики, — прошептала она.
Говорила она тихо, но в голосе звенела такая злоба, что у меня мурашки побежали по спине.
— Трахнутые в жопу безмозглые ублюдки. Чтоб их матери выли над их обугленными костями. Чтоб они горели в Бездне вечно, захлёбываясь собственным дерьмом. Пусть их же собственный огонь плавит им глотки, когда они попытаются помолиться. Гниль поганая. Мрази.
Я замер, смотря на неё. Не ожидал. От такой красотки, от могущественной волшебницы, советницы короны, и такие слова. Да я сам так не ругался. Ну, почти.
«Ого, — подумал я, чувствуя, как на губах сама собой появляется тень улыбки. — А леди знает пару хороших слов. Очень хороших. Надо будет запомнить».
Я слегка обернулся в седле, чтобы лучше её видеть. Мой взгляд невольно скользнул по стройной фигуре. Мокрая ткань камизы прилипла к груди, и я видел всё. Каждый изгиб, каждый контур. Тёмные круги сосков, проступающие сквозь тонкую ткань. Бедро, открытое до самой талии, гладкое, округлое.
Дождь стекал по её коже, оставляя блестящие дорожки на бледной шее, на плечах, на ключицах. Волосы, мокрые и тяжёлые, прилипли к лицу, к вискам, к шее, обрамляя его, как чёрная рамка. Она была красива даже сейчас. Особенно сейчас. В этой наготе не было ничего вульгарного. Ничего от тех портовых шлюх, которые задирают юбки за медный грош. Это была красота другого порядка. Опасная. Как лезвие ножа, которое сверкает в лунном свете. Красота, от которой не хочется улыбаться. Хочется сглотнуть и отступить на шаг.
Но я не отступил. Я смотрел. Потому что был дураком. Потому что был мужчиной. Потому что, чёрт возьми, за весь этот проклятый день мне не досталось ни одного приятного зрелища, и я решил, что имею право хоть на что-то.
Она заметила мой взгляд. Глаза, только что метавшие молнии в сторону монахов, сузились и впились в меня.
— Глаза не сломал? — резко спросила она, и в её голосе не было и тени той слабости, что минутой раньше.
Только холодное, режущее презрение. Она смотрела на меня, как на таракана, заползшего на обеденный стол. Нет, хуже. Как на таракана, который заполз на обеденный стол и имел наглость при этом что-то разглядывать.
— Я… нет, я не… — промямлил я, и собственный голос показался мне жалким.
— Ты именно «да», — отрезала она. — Мне только что мертвец чуть горло не перегрыз, а ты пялишься на мои сиськи, как недоенный козёл на доярку. Герой, нечего сказать.