«Недоенный козёл? Интересно. Это как?»
Я тут же отвёл взгляд, чувствуя, как щёки заливает краска. Хорошо, что из-за грязи и в темноте этого не видно.
— Простите, леди, — буркнул я, глядя прямо перед собой, на мокрую шею лошади.
Я извернулся в седле, стащил с себя остатки плаща. Того самого, что был на мне с утра. Он был рваный, мокрый, в грязи, в крови, и моей, и чужой, и монаха, и мертвецов. Но это было лучше, чем ничего. Я протянул его ей.
— Вот, прикройтесь.
Плащ был дрянной. Я это прекрасно знал. Грязный кусок сукна, пропитанный потом, дождём, кровью мертвецов и каким-то ещё дерьмом. Ткань была рваной в нескольких местах, а подол обгорел. Если бы я предложил такую тряпку Агнесс, нашей служанке, она бы запустила тарелкой мне в лицо. Но сейчас это было всё, что у меня было. Всё, что я мог предложить женщине, которая минуту назад могла одним жестом разорвать десяток мертвецов на куски.
Она посмотрела на плащ. Потом на меня. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на брезгливость, но она быстро справилась с собой.
— Это что? — спросила она тоном, каким спрашивают у трактирщика, почему в похлёбке плавает муха.
— Плащ, — ответил я неуверенно.
— Это не плащ. Это помойная тряпка.
— Другой нет.
Она ещё секунду смотрела на меня, словно решая, стоит ли принимать подобное оскорбление. Потом молча взяла плащ и накинула на плечи.
Я слышал, как зашуршала ткань. Она закуталась в него, пряча свою наготу. Я почувствовал облегчение. Смотреть на неё в таком виде было… тяжело. Отвлекало.
— В замок, — произнесла она после паузы.
Её голос снова стал твёрдым, властным. Тоном приказа.
— Поедешь со мной. Дорогу знаешь?
— Знаю, — ответил я. — Через Верхний город. Там тише.
— Быстрее, — бросила она. — Пока эти безумцы не перекрыли подъёмы к замку.
— Куда конкретно? — спросил я, разбирая поводья. — Замок большой, дверей много. Через какие ворота?
— Через Малые. На серпантине. Знаешь, где?
— Знаю. Я там сегодня утром был. С господином. На Совете.
Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд.
— На Совете? — переспросила она, и в голосе прозвучала нотка удивления. — Ты был на Совете Короны?
— За спиной стоял. Как мебель.
Она хмыкнула. Коротко, без улыбки.
— Мебель. Подходящее описание.
Я стиснул зубы, но ничего не ответил. Спорить с ней было всё равно что спорить с ветром. Бесполезно и унизительно.
Я развернулся в седле, берясь за поводья. Сайла обхватила меня руками. Без нежности, без благодарности. Просто чтобы не упасть. Пальцы вновь вцепились в мою рубаху на груди. Я тронул лошадь шагом. Мы двинулись вверх, к Верхнему городу.
«Поедешь со мной, — мысленно передразнил я её. — Не »пожалуйста«. Не »спасибо, что спас мне жизнь, вытащил из-под носа у мертвецов и монахов«. Приказ. Ну да. Я никто. Просто повезло, что лошадь подо мной. Просто повезло, что оказался рядом. Слуга. Вещь. Инструмент. Ладно. По крайней мере, в замке сухо. И, может быть, там найдётся выпивка».
Мы ехали молча. Лошадь шла шагом, восстанавливая дыхание. Вокруг сгущались сумерки, и зарево пожара за нашей спиной казалось отсветом преисподней. Я вёл лошадь вверх, к Верхнему городу, к замку. К тому, что ждало нас там. И понятия не имел, что это будет.
Мы въехали в Верхний город, когда сумерки окончательно сгустились, превратив серый, дождливый день в тёмную, промозглую ночь. Копыта лошади зацокали по ровному булыжнику мостовой. Здесь, наверху, улицы были вымощены добротно, без выбоин и колдобин, в которых можно было сломать ногу. Дома, выстроившиеся вдоль улицы, были высокими, с черепичными крышами и коваными решётками на окнах. Никакой облезлой штукатурки, никакой гниющей дранки. Камень, дерево, металл. Всё добротное, основательное, дорогое.
И тишина. Вот что поражало больше всего. Там, внизу, в Нижнем городе, был ад. Крики, взрывы, рычание мертвецов, звон колоколов. А здесь, наверху, стояла тишина. Напряжённая, неестественная, будто весь Верхний город затаил дыхание и ждал, чем всё кончится. Окна домов закрывали ставни, но из щелей между досками пробивался свет. Жёлтый, тёплый, живой. За этими стенами, за этими решётками, текла жизнь. Притаившаяся, испуганная, но всё ещё жизнь. Богатые заперлись в своих каменных норах, выставили охрану и молились своим богам, чтобы буря пронеслась мимо.