Я вздохнул, и пошёл за ней.
«Ты, за мной, — мысленно передразнил я её, шагая на полшага позади. — Даже по имени не назвала. Я для неё просто вещь. Которая возит, спасает и ждёт. Инструмент. Грязный, вонючий, но полезный. Ну и ладно. По крайней мере, в библиотеке сухо».
Мы шли по коридорам донжона. Здесь было светлее, чем во дворе. На стенах, в железных кольцах, горели факелы, отбрасывая на каменные плиты пола дрожащие тени. Встречные слуги и стражники кланялись Сайле, прижимаясь к стенам, чтобы пропустить. На меня они косились с плохо скрываемым недоумением. Кто этот грязный оборванец? Почему он идёт за леди? Но раз при леди — значит, имеет право. Спрашивать никто не решался.
Мы прошли мимо раненого солдата, которого несли на носилках двое слуг. Его нога была замотана окровавленными тряпками, и он тихо стонал, закусив губу. Сайла, не замедляя шага, бросила носильщикам:
— В лечебницу, быстро. И скажите лекарям, чтобы не экономили мазь из окопника.
Слуги закивали и поспешили дальше. Я проводил их взглядом.
«Хоть что-то человеческое, — подумалось мне. — Значит, не совсем ледяная статуя».
Мы свернули в боковой коридор, потом ещё раз, и ещё. Я уже потерял счёт поворотам. Замок казался огромным, лабиринтом из камня. Наконец Сайла остановилась перед высокой дубовой дверью с коваными петлями. Толкнула её, и мы вошли в библиотеку.
Это была большая комната, уставленная высокими стеллажами из тёмного дерева. Я переступил порог и невольно остановился. Книг было столько, что от их количества перехватывало дыхание. Корешки, кожаные, потрескавшиеся, некоторые с золотым и серебряным тиснением, тянулись от пола до потолка, забивая каждый дюйм полочного пространства. Между стеллажами, в узких проходах, стояли ещё стопки, сваленные прямо на пол. Свитки, перевязанные бечёвкой, торчали из корзин.
Я, надо признаться, читать умел. Кое-как. Буквы знал, складывать их в слова мог, но медленно, с трудом, шевеля губами, как деревенский дурачок. Марта научила меня азам, когда я ещё был мальчишкой, тыча пальцем в страницы молитвенника и награждая подзатыльником за каждую ошибку. Но книги как таковые не вызывали у меня ни трепета, ни интереса. Они были для людей другого сорта. Для тех, кто мог позволить себе сидеть в кресле с кубком вина и листать страницы, пока за окном светит солнце. Не для тех, кто чистит чужие сапоги и спит в каморке под крышей.
Но даже я, неотёсанный болван, почувствовал что-то, переступив порог. Тишину. Настоящую тишину, которой не было ни на площади, ни в переулках, ни даже в замковом дворе. Здесь стены были толстыми, полки забиты до отказа, и звук просто не мог пробиться сквозь эту крепость из камня и бумаги. Здесь было тихо, как в могиле. Только без мертвецов. Надеюсь.
В углу, у стрельчатого окна, выходящего во внутренний сад, стоял массивный стол с резными ножками и несколько кресел. На столе горела одинокая масляная лампа, отбрасывая на стены колеблющийся круг света. Всё остальное тонуло в полумраке. Пахло пылью, старым пергаментом, воском
Сайла вошла, огляделась. Пусто. Она прошла к столу и тяжело опустилась в кресло, вытянув ушибленную ногу. Скинула мой плащ на спинку, оставшись в своих лохмотьях. Мокрая камиза всё так же облепляла её тело, но ей, казалось, было уже всё равно.
— Вина, — приказала она в пустоту, устало и безжизненно. — Или чего покрепче. Вон там.
Её лицо, освещённое неровным светом лампы, казалось маской. Белой, без единого следа румянца. Только грязь, сажа и полоска засохшей крови на виске. Руки, ещё недавно извергавшие потоки магической силы, безвольно лежали на подлокотниках. Пальцы, длинные и тонкие, чуть подрагивали.
Она выглядела старше, чем на Совете. Там, при свете факелов Гремящего Чертога, она казалась неуязвимой. Богиней, снизошедшей к смертным. Сейчас же, в полумраке библиотеки, в грязи и лохмотьях, она была просто женщиной. Усталой, побитой, потерявшей четырёх учениц. Человеком из плоти и крови, который может чувствовать боль и страх.
Эта мысль была странной и неуместной, но она пришла мне в голову и не хотела уходить. Я стоял и смотрел на неё, и впервые за весь день чувствовал что-то, кроме страха и отвращения. Что-то тихое и неудобное, похожее на жалость. Хотя я был уверен, что если бы она узнала, что я её жалею, она бы вырвала мне язык. Через задницу, как она и обещала стражнику у ворот.
— Ты так и будешь стоять и пялиться на меня? — спросила она с раздражением, не открывая век. — Или все-таки принесёшь вина?