Сайла смотрела в окно, на зарево. Лицо её, освещённое неровным светом лампы, казалось высеченным из мрамора. Красивое. Холодное. Усталое.
— До рассвета всё равно ничего не сделать, — проговорила она, не оборачиваясь. — Будем ждать. Утра.
Я закрыл глаза.
«Ждать, — подумал я. — Опять ждать. Как всегда. Всю жизнь я только и делаю, что жду. Жду, когда кончится день. Жду, когда нальют эля. Жду, когда господин позовёт. Жду, когда жизнь изменится. Ладно. В библиотеке хотя бы сухо. И вино есть. Уже лучше, чем на улице. Уже лучше, чем в пасти у мертвеца».
Я сделал ещё глоток из своего кубка. Вино было терпким, чуть кисловатым, но приятно согревало изнутри. Я чувствовал, как усталость наваливается на плечи. Веки слипались. Я отставил кубок и откинул голову к стене.
За окном занималось зарево. Город горел. Король умирал. Мертвецы бродили по улицам. А я сидел в библиотеке замка, пил вино с волшебницей и ждал рассвета. Самого обычного рассвета, который, возможно, станет для меня последним.
Сайла, сидевшая в кресле у стола, вдруг произнесла, не поворачиваясь:
— Эрик.
— Да? — откликнулся я, приоткрыв один глаз.
Пауза. Долгая, тягучая. Потрескивание фитиля масляной лампы. Шорох дождя за окном.
— Спасибо.
Одно слово. Произнесённое тихо, сквозь зубы, будто ей физически больно было его выговорить. Словно каждая буква стоила ей усилия, сравнимого с заклинанием.
Я сидел на лавке, глядя в потолок, и чувствовал, как на моём измученном, грязном, побитом лице расползается улыбка. Идиотская, глупая, неуместная улыбка человека, которому только что сказала «спасибо» самая красивая и самая страшная женщина в королевстве.
— Не за что, — ответил я. — Но в следующий раз можете хотя бы не называть меня козлом. Это обидно, если честно.
Тишина.
— Хорошо, козёл, — донеслось из кресла, но на этот раз в её голосе не было яда. Только усталость, и, может быть, самая малость тени улыбки.
Глава 5
Библиотека тонула в полумраке. Две масляные лампы на столе выхватывали из темноты корешки старых фолиантов, тиснённые золотом названия, кожаные переплёты, потрескавшиеся от времени. Свет дрожал, колебался, отбрасывая на стены причудливые тени. За окном, за стрельчатым переплётом рамы, всё ещё полыхало зарево. Город горел. Даже отсюда, сквозь толстые стены замка, доносился отдалённый гул.
Время остановилось. Или мне так казалось. В этой комнате, среди пыльных фолиантов и потрескавшихся корешков, среди запаха пергамента и воска, мир за стенами переставал существовать. Он был где-то там, далеко, за стрельчатыми окнами с частым переплётом. Горел, умирал, рычал голосами мертвецов. Но здесь, в полумраке библиотеки, в дрожащем свете двух ламп, всё казалось нереальным. Сном. Кошмарным, бесконечным сном, от которого невозможно проснуться.
Я слышал, как за окном ветер трепал обрывок ткани, зацепившийся за выступ стены. Она хлопала ритмично, как парус на мачте, то натягиваясь, то обвисая. Где-то внизу, во дворе, перекликались стражники. Голоса были глухими, еле различимыми, словно доносились из-под воды. Иногда звякало железо. Иногда ржала лошадь. И всё это перекрывалось отдалённым, непрекращающимся гулом, который то нарастал, то стихал, как дыхание спящего великана. Город дышал. Горел и дышал.
На столе, рядом с лампами, стояла чернильница, забытая кем-то из учёных или писцов. Бронзовая, с крышкой в виде совы. Рядом лежало перо, на кончике которого засохла капля чернил. Кто-то сидел здесь, писал что-то важное. Трактат? Письмо? Донос? А потом бросил перо и ушёл, когда загрохотали взрывы и стены задрожали. Ушёл, может быть, навсегда. А чернильница осталась. И перо. И недописанная строка на листке пергамента, который я не мог разобрать в полумраке.
Кубок с вином, который я поставил рядом, был пуст. Я не помнил, когда допил. Вкус вина, терпкий и кисловатый, всё ещё стоял на языке, смешиваясь с привкусом железа и гари. Я потрогал разбитую губу. Она распухла, покрылась коркой, и каждый раз, когда я облизывал её, корка трескалась, и рот наполнялся солоноватым привкусом крови. Своей, живой крови. Этот вкус, как ни странно, успокаивал. Напоминал, что я всё ещё жив.