— Куда ж ты денешься, Марта, — усмехнулся я, отряхивая рубаху. — Ты же тут с господином ещё с тех пор, как он молодым был. Вся жизнь твоя в этих стенах.
Она фыркнула, но возразить не смогла. Потому что это была правда. Марта служила в этом доме дольше, чем я живу на свете. Она помнила времена, когда господин был не седым и брюхатым рыцарем, а молодым воином, полным сил. Помнила его жену, которая умерла от лихорадки десять лет назад. Помнила сына, того самого, на которого я якобы похож. Этот дом был её домом больше, чем чьим-либо ещё.
— Ступай уж, — махнула она рукой. — И передай господину, что обед будет готов к полудню. Если, конечно, он до того времени в собственной блевотине не захлебнётся.
Кивнув, я поднялся по крутой лестнице. Ступени жалобно поскрипывали под моими сапогами. Наверху, в узком коридоре, было темнее. Единственное окно выходило на глухую стену соседнего дома. Из-под двери господской спальни пробивался неровный, колеблющийся свет. Я уже взялся за кованую ручку, когда услышал женский смех. Не звонкий, как у Агнесс, а низкий, грудной, с хрипотцой.
Я вошёл без стука. Стучать господину Ингвару было делом бесполезным. Если он хотел, чтобы не стучали, он запирал дверь на засов. А если дверь была приоткрыта, значит, он ждал либо меня, либо ещё кувшин вина.
В спальне царил полумрак, разбавленный светом единственной масляной лампы на прикроватном столике. Воздух здесь был тяжёлым и душным, пропитанным запахом мужского пота, винного перегара и сладковатых женских благовоний. Одеяло, сбитое в огромный ком у изножья, свешивалось на пол. На полу валялись осколки от разбитого кувшина, как и говорила Марта, и лужица красного вина, медленно впитывавшаяся в доски.
Сам господин Ингвар полулежал, откинувшись на высокие подушки. Его грудь, покрытая седым курчавым волосом, тяжело вздымалась. Лицо его, и без того красноватое, сейчас выглядело пугающе. Под левым глазом наливался густой синевой здоровенный фингал, отчего глаз заплыл и превратился в узкую щёлку. Нос распух, щёки обвисли, и весь облик господина дышал тяжеловесным, мутным похмельем человека, который пьёт не ради веселья, а по привычке заливать пустоту внутри.
Но не это приковало мой взгляд. По обе стороны от него, совершенно нагие, возлежали две нимфы. Они не были похожи на шлюх из портовых кабаков, где красота измерялась количеством выпитого клиентом. Эти были из дорогого весёлого заведения, которое держала мадам Жизель на Рыночной площади. Тела их лоснились в свете лампы, гладкие, ухоженные, с впадинками на поясницах и полными бёдрами. У одной, брюнетки с длинной шеей и пышной грудью, на щиколотке блестела золотая цепочка с крошечным колокольчиком. Вторая, рыжая, с веснушками на покатых плечах, лениво перебирала прядь волос господина, наматывая её на палец.
Обе заметили меня и улыбнулись. Не смущённо, а с той сытой, понимающей улыбкой женщин, которые знают цену и своей наготе, и чужому смущению. Я почувствовал, как мои щёки слегка заалели, и тут же возненавидел себя за это. Я изо всех сил старался смотреть на господина, но взгляд предательски скользил по округлостям рыжей, по тёмному треугольнику внизу её живота, по изгибу талии брюнетки.
Брюнетка с колокольчиком на ножке лениво потянулась, выгибая спину, и эта поза заставила её грудь приподняться и налиться ещё больше. Колокольчик тихо звякнул, серебристо и нежно, словно специально для того, чтобы привлечь внимание. Она зевнула, прикрывая рот тыльной стороной ладони, на пальцах которой поблёскивали тонкие колечки.
Рыжая же откинула прядь волос за плечо и посмотрела на меня в упор. Взгляд её был насмешливым, оценивающим. Словно она видела меня насквозь и прекрасно знала, что творится у меня в штанах. Она улыбнулась, медленно провела языком по нижней губе и чуть заметно качнула головой, как бы говоря: «Не для тебя, мальчик».
Это ещё больше смутило меня, и я почувствовал, как жар разливается не только по щекам, но и по шее. Я виноват? Я же не виноват, что они лежат тут голые, словно на блюде! Любой нормальный мужчина засмотрелся бы.
Брюнетка тихо хихикнула, обменявшись с рыжей понимающим взглядом. Они явно забавлялись моим смущением. Для них это была игра. Обе привыкли к мужским взглядам, купались в них, как в тёплой ванне. И знали себе цену. Такие девицы не ложились в постель за кружку эля и добрые слова. За ночь с каждой из них господин, наверное, отдал столько серебра, сколько я не видел за последние полгода.
Я стиснул зубы и заставил себя отвести взгляд, уставившись в угол комнаты, где на стене висела старая алебарда, трофей с каких-то давних боёв. Смотри на алебарду. Вот так. Ржавая, древко потрескалось. Интересно, да? Очень интересно. Не смотри на голых женщин. Не надо.