Тело ныло. Всё тело, целиком, от макушки до пяток. Не острой, режущей болью, а тупой, разлитой, как вода, пропитавшая тряпку. Рёбра болели, когда я дышал глубоко. Бедро, куда пришёлся удар монаха, пульсировало при каждом движении. Скула распухла так, что правый глаз приходилось щурить, чтобы видеть нормально. Руки, лежавшие на коленях, были в ссадинах и мозолях, а под ногтями чернела грязь. Красивое зрелище. Хоть портрет пиши. «Герой Эренгарда после битвы». Размер: в натуральную величину. Стоимость: кружка кислого эля.
Сайла же молчала. Она сидела в своём кресле, закрыв глаза, и её лицо в свете лампы казалось маской из слоновой кости. Грязная, потрескавшаяся, но всё равно красивая маска. Она не спала. Я видел, как подрагивают её ресницы, как пальцы на подлокотнике то сжимаются, то разжимаются. Она думала. Планировала. Просчитывала. Даже сейчас, побитая, выдохшаяся, потерявшая учениц, она не позволяла себе просто сидеть и жалеть себя. Другая порода. Другая закалка.
Где-то в глубине замка хлопнула дверь. Потом другая. Потом послышались шаги, быстрые, торопливые, удаляющиеся. Кто-то бежал по коридору. И ещё голоса, приглушённые расстоянием, но напряжённые, взволнованные. Замок не спал. Замок жил, как потревоженный муравейник, в который ткнули палкой.
Волшебница закуталась в принесённую слугой мантию. Тёмно-зелёное сукно, вытертое на локтях, явно с чужого плеча. Под мантией угадывались остатки её собственной одежды, жалкие лохмотья. Она смотрела в окно, на зарево, и лицо её, освещённое неровным светом лампы, казалось сейчас особенно красивым.
Я сидел на лавке у стены. В тени. Моя спина ныла, ноги гудели после целого дня на ногах. Глаза слипались, но сон не шёл. Слишком много всего произошло. Слишком много образов крутилось в голове. Горящие мертвецы. Монах, захлёбывающийся кровью. Лицо господина в дыму. Сайла, падающая с лошади. Всё это мешалось в какой-то безумный, кровавый калейдоскоп.
Я уже начал проваливаться в тяжёлую, липкую дрёму, когда дверь библиотеки отворилась. Без стука. Просто распахнулась, впуская в комнату людей.
Вошли двое. Первого я узнал сразу. Старый маг Бейр. Тот самый, что фыркал на Совете, когда жрец Бранд нёс чушь о демонах. Верховный Хранитель Покоя Королевства. Сейчас его лицо казалось серым от усталости, морщины прорезались глубже. Но глаза смотрели остро, цепко, ничего не упуская. В руке он сжимал свой посох из чёрного дерева, и тот глухо стучал по каменному полу при каждом шаге. На посохе, на навершии, тускло поблёскивал мутный камень, в глубине которого, казалось, что-то шевелилось.
Бейр остановился у порога, окинув комнату цепким взглядом. Его глаза, запавшие, как у филина, на мгновение задержались на мне. Скользнули по моей грязной фигуре, по топору на коленях, по засохшей крови на руках. Потом отвели взгляд. Безразлично. Я для него был частью мебели. Лавкой. Табуреткой. Чем-то, на что можно сесть, но к чему незачем обращаться.
Он вошёл, и вместе с ним вошёл его запах. Не дым и не пот. Что-то другое. Сухое, пыльное, с привкусом мела и чернил. Запах человека, который провёл жизнь среди книг и колб, а не среди людей. Посох его при каждом шаге ударялся о каменный пол, и звук этот, мерный, глухой, был похож на биение сердца старого, уставшего зверя.
Второго я не знал. Сухой, жилистый мужчина лет сорока пяти, с коротко стриженными седыми волосами и острым, словно лезвие ножа, лицом. Губы тонкие, поджатые. Глаза холодные, внимательные, ничего не выражающие. Одет он был скромно, но добротно. Тёмный камзол из тонкой шерсти, без украшений, но сшитый по фигуре. На груди, вышитый серебром герб, весы и раскрытый глаз. Я таких не видел. Но сразу понял, что это за птица. Королевский следователь. Из тех, кто копается в дерьме и находит то, что другие предпочли бы забыть. В руках он держал потёртую кожаную папку, набитую бумагами.
Вейн, как я узнал его имя чуть позже, прошёл к столу и встал сбоку, не садясь. Положил папку перед собой, но не открыл. Стоял прямо, чуть наклонив голову, и ждал. Терпеливо, как человек, привыкший ждать. Привыкший к тому, что важные люди говорят первыми, а он, дознаватель, говорит, когда спросят. Или когда решит, что пора.
Я заметил, что на его правой руке, на тыльной стороне ладони, белел старый шрам. Длинный, ровный, явно от ножа. Не случайная рана. Такой порез получают, когда пытаются отнять у тебя нож, а ты перехватываешь его не за рукоять, а за лезвие. Значит, этот сухарь с бумагами не всю жизнь просидел за столом. Значит, когда-то и он ходил по грязным улицам, искал, находил и, вероятно, убивал. Интересно.