Я смотрел. Бранд стоял ко мне спиной. В десяти шагах. Может, чуть больше. Он был полностью сосредоточен на Сайле. Его телохранители смотрели вперёд, на бой, на солдат, что пытались сдержать натиск монахов. Дым от пожаров и взрывов стелился по полу, густой, белёсый, скрывая ноги по щиколотку. Тени плясали на стенах, сбивая с толку, искажая очертания. Никто не смотрел в угол, где жался к стене грязный оборванец с топором.
Я отлепился от камня. Бесшумно. Привычка, выработанная годами жизни на Дне. Когда все заняты, когда все смотрят в другую сторону, двигайся тихо. Не привлекай внимания. Будь тенью. Будь никем.
Десять шагов. Восемь. Пять. Бранд занёс посох для удара. Шар на навершии разросся до размеров человеческой головы. Ещё мгновение, и он сорвётся, полетит в Сайлу, и от неё останется только горстка пепла.
Я оказался за его спиной. Поднял топор обеими руками. Рукоять, липкая от пота и засохшей крови, холодила ладони. Лезвие тускло блеснуло в свете пожара, отразив оранжевые сполохи. Никто не заметил.
Мысли в голове были странно ясными. Никакого страха. Никакой ярости. Только холодное, почти механическое осознание того, что нужно сделать. Поднять топор. Ударить. В основание черепа. Туда, где нет шлема, нет защиты. Туда, где позвонки соединяются с черепной коробкой. Один удар. Точный. Сильный. Как учил… нет, никто меня этому не учил. Я просто знал. Откуда-то изнутри, из глубины, из того места, где живёт не разум, а инстинкт. Инстинкт выживания. Или инстинкт убийства. Что, как выяснилось, одно и то же.
Бранд стоял, вскинув посох, и его спина, широкая, обтянутая тёмно-красной рясой с вышитыми золотыми языками пламени, была мне как мишень. Я слышал его дыхание. Тяжёлое, хриплое, дыхание человека, который вложил в своё безумие все силы. Он собирался убить Сайлу. Собирался испепелить её, как испепелили его монахи лечебницу, как испепелили они моряков и лекарей. Ещё одна жертва. Ещё одна «очищенная» душа.
— Нет.
Топор обрушился. Сверху вниз, с оттягом, вкладывая в удар весь свой вес. В основание черепа. Туда, где кончается сам череп и начинается шея. Туда, где нет кости, а есть только хрящи и позвонки.
Раздался влажный, хрусткий удар. Кость треснула. Лезвие ушло глубоко, разрывая плоть, мышцы, сухожилия.
Бранд не закричал. Он просто осел. Колени подогнулись, и он начал заваливаться вперёд. Посох выпал из его руки и покатился по каменному полу, высекая искры. Огненный шар на навершии мигнул, сжался и погас, так и не сорвавшись. Только лёгкий дымок поднялся от него, смешиваясь с дымом пожаров.
Жрец рухнул лицом вниз. Глухой удар тела о камень. Тёмная, почти чёрная кровь растеклась по полу, смешиваясь с пылью и пеплом.
Посох, выпавший из его руки, покатился по полу, высекая искры. Огненное солнце на навершии мерцало, угасая, как догорающий уголёк. Оно светилось всё тусклее и тусклее, как жизнь, покинувшая тело хозяина, уходила и из металла. Потом погасло совсем. Стало просто куском ржавого железа на палке.
Я стоял над телом. Топор в руках дрожал, не от страха, а от напряжения в мышцах. Ладони саднили. Лезвие, по самую бородку залитое кровью, казалось тяжелее, чем было. Или это просто руки устали. Устали от убийства.
Бранд лежал ничком. Его ряса, расшитая золотом, расползлась вокруг тела, как лепестки гигантского, отвратительного цветка. Из раны на затылке, из той щели, которую оставил мой топор, толчками выплёскивалась кровь. Тёмная, густая. Она растекалась по каменному полу, заполняя трещины между плитами, обтекая мелкие камешки и обломки.
Я убил пророка. Главу ордена. Духовное лицо, перед которым склонялись тысячи верующих. Человека, чьим именем благословляли новорождённых и провожали мертвецов в последний путь. Человека, который привёз чуму в мой город и сжёг живьём сотни людей. И я ничего не чувствовал. Вообще ничего.
На мгновение всё замерло. Монахи, солдаты, маги — все, кто был в коридоре, смотрели на упавшего пророка. И на грязного оборванца с окровавленным топором, стоящего над телом.
А потом монахи взвыли. Не яростью, а почти горем. Словно у них отняли что-то священное.
— Убил Святого! — закричал один, и его голос сорвался на визг. — Убил Пророка! Осквернил Пламя!
Они рванулись ко мне. Десятки рук, десятки горящих ладоней. Но солдаты, опомнившись, ударили в ответ. Смерть лидера сломала фанатиков. Их напор, только что неудержимый, ослаб. Защитники замка, наоборот, воспряли. Кто-то закричал: «За корону! За Камень!» Бой закипел с новой силой, но теперь инициатива была у защитников. Монахи дрогнули, начали отступать к пролому, огрызаясь огнём.