Я попятился к стене. Топор в руке дрожал. Я смотрел на тело Бранда, на лужу крови, растекающуюся из-под его головы, и не чувствовал ничего. Ни торжества, ни ужаса, ни облегчения. Только пустоту. И усталость. Бесконечную, свинцовую усталость.
Монахов отбросили. Это случилось не сразу. Перелом наступил, когда Бранд упал. Будто у механойда выдернули главный рычаг. Монахи, только что бесстрашные, неудержимые, питаемые фанатичной верой в своего вождя, вдруг ослабли. Их движения стали неуверенными, заклинания, слабее. Огненные шары, летевшие от них, из ослепительно-белых стали тускло-оранжевыми, а потом и вовсе жёлтыми, слабыми, как свечные огарки. Без Бранда они были просто людьми в красных рясах. Без его голоса, без его веры, без его безумного огня, питавшего их всех.
Несколько культистов бросили оружие и побежали. Просто побежали, сдирая с себя рясы, словно те жгли кожу. Другие встали на колени и подняли руки, сдаваясь. Третьи, те, кому фанатизм заменил разум, продолжали драться и умирали, один за другим, под ударами мечей и алебард.
Они огрызались, швыряли огнём, умирали, но в конце концов их выбили обратно за пролом. Солдаты, те, что уцелели, тут же принялись заваливать дыру камнями, досками, всем, что попадалось под руку. Работали молча, угрюмо, с остервенением людей, которые только что заглянули в бездну и чудом удержались на краю.
Раненых уносили. Стоны, крики, мольбы о помощи смешивались с топотом ног и отрывистыми командами. Трупы лежали вповалку. Тёмно-красные рясы монахов вперемешку с королевскими сюрко, плащами слуг, простыми рубахами ополченцев. Смерть уравняла всех. Здесь не было ни святых, ни грешников, ни благородных, ни простолюдинов. Только мёртвая плоть, остывающая на каменном полу.
Рассвет сочился сквозь узкие окна коридора. Серый, мутный, словно разбавленное водой молоко. Дождь наконец кончился. Я слышал, как стих его шелест по крышам и стенам. Тишина, пришедшая на смену грохоту боя, казалась оглушительной. В ушах всё ещё звенело, и этот звон мешался с отдалёнными криками, доносящимися из других частей замка.
Я сидел на перевёрнутом ящике у стены. Просто опустился на него, когда ноги перестали держать. Топор лежал на коленях. Лезвие, ещё недавно чистое после того, как я вытер его, снова было в крови. Крови Бранда. Она уже засохла, потемнела, сделалась похожей на ржавчину. Я смотрел на неё и не видел ничего. Взгляд уходил сквозь, в пустоту, в серую пелену за окном. Я ждал. Сам не зная чего. Может быть, приказа. Может быть, пинка. Может быть, просто разрешения уйти.
Ко мне подошёл следователь. Эдрик Вейн. Я не сразу заметил его. Он возник словно из ниоткуда, из дыма и дворцовой тени, всё с той же потёртой папкой в руках. Папка теперь была испачкана сажей, угол обгорел, но он держал её бережно, будто величайшую драгоценность мира. Лицо его, острое, с тонкими губами, казалось уставшим, но глаза смотрели по-прежнему цепко. Он встал напротив, глядя на меня сверху вниз.
— Ты, оруженосец Ингвара из Дунгарда, — произнёс он негромко. — Я проверял. Как твоё имя?
Я поднял глаза. В горле пересохло, и голос прозвучал хрипло, будто чужой.
— Эрик.
Вейн кивнул.
— Ты убил Бранда, Эрик.
Он произнёс это без торжества, без осуждения. Просто констатировал факт. Как записал бы в протокол. «Оруженосец Эрик, не имеющий фамилии, убил жреца Бранда, главу ордена Огня, ударом топора в основание черепа. Свидетели: солдаты гарнизона, волшебница Сайла, маг Бейр.» Сухо, точно, без эмоций. Так работали следователи. Так работал Вейн.
Я посмотрел на топор, на засохшую кровь на лезвии.
— Повезло.
Вейн наклонил голову, как будто обдумывая моё слово.
— Повезло, — повторил он. — Да, можно и так сказать. Тебе повезло, что он стоял к тебе спиной. Повезло, что его телохранители смотрели в другую сторону. Повезло, что лезвие попало точно в щель между позвонками. Повезло, что он умер сразу, а не успел обернуться и испепелить тебя. Много везения для одного дня, Эрик. Я бы даже сказал, подозрительно много.
Он замолчал, и его тонкие губы сложились в едва заметную усмешку.
— Но я не буду копать. Сегодня — нет. Считай это моей благодарностью. Да и леди Сайла просила за тебя.
Следователь помолчал. Его взгляд скользнул по моему лицу, по грязной, рваной одежде, по рукам, лежащим на топорище. Он словно оценивал меня, прикидывал, чего я стою.