— Через сад?
— А, ну да. Тогда через кухню. Или через оружейную. Нет, погоди. Через оружейную нельзя, там после штурма всё завалено. Иди лучше через…
Я не дослушал. Зашагал дальше, поворачивая наугад. Замок был огромен. Коридоры переходили один в другой, лестницы вели то вверх, то вниз, двери множились, как кроличьи норы. Я чувствовал себя крысой в лабиринте. Крысой, которая ищет сыр и не может найти даже дорогу обратно.
— Да чтоб вас всех, — пробормотал я, свернув в очередной незнакомый коридор. — Строители, мать их, навертели тут ходов, как черви в яблоке. Хоть бы таблички повесили. «Здесь волшебница». «Здесь отхожее место». «Здесь вы заблудитесь и сдохнете от старости, прежде чем найдёте выход».
Третьим, у кого я спросил, оказалась служанка. Полненькая, рыжая, с корзиной яблок. Она посмотрела на меня с подозрением, оглядев мою рваную, грязную одежду, кровь на лице и топор у пояса.
— Леди Сайла? — переспросила она, попятившись. — Она… я видела, как она шла в восточное крыло. Туда, где кабинеты. С полчаса назад, может быть.
— Восточное крыло, это куда? — окончательно запутался я.
Она махнула рукой куда-то вправо и поспешила удалиться, прижимая корзину к груди, словно щит. Я посмотрел ей вслед. Бёдра у неё были что надо. Впрочем, мне сейчас не до бёдер.
Я повернул направо. Коридор стал уже, потолок ниже. Стены здесь были голыми, без гобеленов и факелов. Только редкие масляные лампы, горящие тускло, едва разгоняя полумрак. Пол устилал простой камень, без мрамора и ковров. Видно было, что эта часть замка не предназначалась для парадных приёмов. Здесь работали. Здесь вели дела, которые не должны были видеть чужие глаза.
Я прошёл мимо нескольких дверей. Все закрыты. За одной из них слышался скрип пера и шелест бумаги. За другой, тихий разговор двух мужских голосов. Я не стал заглядывать. Чужие дела меня не касались.
Коридор кончился тяжёлой дубовой дверью, обитой железом. Я толкнул её. Она подалась неожиданно легко, словно кто-то смазал петли совсем недавно. Я шагнул внутрь.
Кабинет. Просторный, тёмный, с высоким потолком. Тяжёлые шторы из бордового бархата закрывали единственное окно, пропуская лишь тонкую полоску серого утреннего света. В этом полумраке я различил очертания массивного стола из тёмного дерева, заваленного бумагами и свитками. Два кресла с высокими спинками. Вдоль стен тянулись полки, уставленные книгами, шкатулками и какими-то флаконами. А на дальней полке, в нише, словно кто-то нарочно выставил, поблёскивали кувшины и бутыли.
Я сразу их увидел. Даже в полумраке. Когда речь идёт о выпивке, мои глаза работают безотказно, как у кота, учуявшего мышь. Три кувшина из тёмной глазурованной глины, с восковыми пробками. Две бутыли из зеленоватого стекла, пузатые, с длинными горлышками. И графин, хрустальный, на ладони помещался, но красивый, с гранёными стенками, полный чего-то тёмного, густого.
«Ну, — подумал я, облизнув пересохшие губы. — Короля, считай, уже нет. Принц, говорят, регент. Замок после штурма. Кому какое дело до одного кувшина? Кто вообще заметит? А мне после такого дня положено. Заслужил. Кровью заслужил».
Я сделал шаг к полке. Рука потянулась к ближайшему кувшину. Пальцы уже коснулись прохладной глины, и я почувствовал, как ноздри раздуваются, предвкушая запах вина.
«Пару глотков, — продолжал я убеждать себя. — Только пару. Промочу горло. А может, и с собой прихвачу. Дорога дальняя, а горло, оно, знаете ли, пересыхает. Король не обеднеет. Вернее, принц. Или кто там теперь. Плевать».
И в этот момент я услышал шаги. Точнее, не просто шаги, а быстрые, уверенные, с металлическим позвякиванием шпор. Они приближались к двери кабинета. И приближались стремительно.
Кувшин выскользнул из моих пальцев, но я успел подхватить его, прежде чем он грохнулся на пол. Сердце ухнуло в пятки. Ладони мгновенно стали мокрыми. Первое, о чём я подумал, было простое и ясное, как утренний свет за шторой.
«Поймают, вздёрнут».
Воровство в королевском замке каралось виселицей. Это знал каждый ребёнок в Эренгарде. Даже за кусок хлеба, стащенный с кухни, можно было схлопотать петлю. А уж за руку, запущенную в погребец его высочества, и вовсе.
Я метнулся к окну. Штора. Тяжёлая, бархатная, свисающая до самого пола. Широкая, как парус. За ней, между тканью и стеной, было пространство в полтора локтя шириной. Достаточно, чтобы вместить худощавого человека, если он прижмётся к стене и перестанет дышать.