Стражники на площади. Солдаты в коридоре. Горожане, сгоревшие в пожаре. Дети, женщины, старики. Сотни. Может, тысячи. Все они, каждый из них, были для неё лишь цифрами. Строчками в плане. Допустимыми потерями.
А сейчас она стонала от удовольствия на столе, и принц Гарет, семнадцатилетний мальчишка с золотыми кудрями, долбил её, не подозревая, что за шторой стоит человек, который всё слышал.
Ненависть была горячей. Она разливалась по жилам, как расплавленный свинец, заливая всё внутри. Я представил, как выхожу из-за шторы. Два шага. Они не услышат. Они заняты. Топор поднимается. Одним ударом. В спину. В основание черепа. Как Бранда. Потом второй удар. По ней. По этому прекрасному лицу, по этим губам, что шептали имена мёртвых девочек и одновременно планировали их гибель.
Два трупа на столе. Кровь на бумагах. А я просто выйду. Пройду по коридору, спущусь во двор, возьму лошадь и уеду. Никто не узнает. Никто не увидит. Грязный оборванец с топором, которого никто не замечает. Который и так уже приговорён к изгнанию.
А на трон взойдёт Эльза. Маленькая, бледная, болезненная Эльза, что вечно шмыгает носом и вытирается рукавом. Она не зла. Она просто слаба. Но слабый монарх лучше чудовища. Или нет? Корбетты сожрут её за неделю. Лорд Хьюго со своим крючковатым носом и цепкими глазами уже примеряет корону. Если Гарет мёртв, Корбетты возьмут власть под себя. И будет ещё хуже. Ещё больше крови. Ещё больше трупов.
Или не хуже. Просто по-другому.
Чудовища были во все времена. Они сидели на тронах, носили короны и мантии. Они улыбались и подписывали указы. Они ложились в постель с красивыми женщинами и строили храмы. И на место одного чудовища всегда приходило другое. Это не моя игра. Я оруженосец. Слуга. Никто. Тупое, грязное, полезное животное, как она сказала. Мне не решать судьбы королевств.
Но перед глазами снова встал Ингвар. Его красное, отёчное лицо. Синяк. Заплывший глаз, которым он смотрел на меня, и в котором горел тот самый бесовской огонёк.
«Ты, как и Эйрик, никогда не умел вовремя закрыть рот».
Да, господин. Не умел. И, видимо, не научусь никогда.
Скрип стола стал чаще, яростнее. Стоны превратились в хриплые вскрики. Они были настолько поглощены друг другом, что не услышали бы, даже если бы я заиграл на трубе. Но мне не нужна была труба.
Облизав пересохшие губы, стиснув рукоять топора до хруста в пальцах, я отодвинул штору и тихо шагнул вперёд. Сапоги скрипнули. Сайла закричала, а к ней присоединился и принц… А потом крик оборвался. Резко. Сразу.
***
Мерин шёл ровно, размеренно, каждым шагом отмеряя расстояние между мной и Эренгардом. Копыта вязли в раскисшей от дождя глине, выдирались с чавканьем и ступали вновь. Дорога тянулась между голыми, осенними полями, уходя за холм, за которым начинался лес. Серый, тёмный, молчаливый.
Я обернулся только один раз. Замок на скале, чёрный на фоне серого неба. Зубцы, похожие на клыки. Над Нижним городом ещё курился дым, тонкий, едва заметный, как будто последний вздох умирающего. Город был маленьким отсюда. Крошечным, ничтожным. Игрушечным. Тем самым городом, в котором я вырос, убивал и был никем. А теперь просто точкой на горизонте, исчезающей за моей спиной.
Я равнодушно отвернулся, слыша вдали тревожный звук рогов из замка, представляя там сумотоху, которая происходила в коридорах и во дворе.
Впереди лежал мир. Огромный, безразличный, незнакомый. Дорога тянулась к горизонту. Конь есть. Серебро в кармане. Топор на поясе, кинжал за голенищем. Чего ещё надо простому человеку?
Ветер дул в лицо, холодный, с запахом мокрой земли и палой листвы. Он выдувал из головы мысли, оставляя только пустоту. Гулкую, звенящую. И где-то на самом дне этой пустоты, свернувшись клубком, сидело знание. Тяжёлое, неудобное, как камень в сапоге. Знание о том, что я слышал. О том, кем оказались те, кого я спасал. О том, что я сделал.
Но об этом теперь лучше забыть. Сейчас дорога. Мерин шёл ровно. И мне было этого достаточно.
Дополнительный рассказ, где события происходят в том же мире.
Бард.
Дождь начался, когда Амадей Корв миновал перевал. Сперва он просто висел в воздухе, мелкой водяной пылью оседая на плаще, на волосах, на гриве кобылки Миры. Потом небо, серое и низкое, будто прохудившийся мешок, прорвало окончательно. Потоки воды обрушились на каменистую тропу, во мгновение ока превратив её в русло мутного ручья. Холод пробирался под одежду, лип к коже, заставляя ёжиться и проклинать тот миг, когда он решил сократить путь через этот забытый богами перевал.