Мира всхрапывала, переступая с ноги на ногу. Её серая в яблоках шкура потемнела от влаги, а грива обвисла жалкими сосульками. Она косила на всадника лиловым глазом, в котором читался немой укор. Амадей наклонился и потрепал её по мокрой шее.
— Терпи, красавица. Скоро найдём кров.
Собственный голос прозвучал глухо, заглушенный шумом дождя. Он выпрямился в седле и всмотрелся вперёд, щурясь от летящих в лицо капель. Плащ, дорогой, из тонкой шерсти с шёлковой подкладкой, давно промок насквозь и теперь висел на плечах тяжёлой, холодной тряпкой. Сапоги из мягкой кордовской кожи, предмет его особой гордости, хлюпали в стременах, набрав воды. Настроение, ещё утром приподнятое, стремительно портилось.
И тут он увидел.
Сперва лишь смутный силуэт, проступающий сквозь пелену дождя. Тёмное пятно на фоне такого же тёмного неба. Но чем ближе Мира подходила по раскисшей тропе, тем отчётливее проступали очертания. Башни. Зубчатые стены. Узкие окна-бойницы, из которых не сочилось ни лучика света. Замок. Одинокий, угрюмый, вросший в скалу, похожий на нарост. Он стоял на отроге, нависая над ущельем, и даже издалека казался не жилищем, а склепом.
Амадей прищёлкнул языком, подгоняя Миру. Выбора не оставалось. Возвращаться на перевал в такой ливень означало искать верной смерти от холода или сорваться в пропасть на скользкой тропе. Замок, каким бы мрачным он ни выглядел, обещал крышу и, возможно, очаг.
Подъём к воротам занял ещё около получаса. Тропа петляла между валунами, скользкими от мха и дождя. Мира ступала осторожно, всхрапывая и косясь на чёрные провалы окон. Вблизи замок выглядел ещё более удручающе. Камни стен поросли лишайником, цветом напоминавшим запёкшуюся кровь. Ворота, обитые потемневшим железом, казались вратами в иной мир.
Амадей спешился. Ноги затекли, и он едва не упал, ступив в лужу. Подошёл к воротам и со всей силы ударил кулаком в железное кольцо, заменявшее молоток. Звук вышел глухой, словно в вату. Он ударил ещё раз. И ещё. Дождь барабанил по плечам, заливаясь за шиворот.
— Да где вы там, черти, — пробормотал путник, смахивая с кончика носа холодные капли.
Наконец за воротами послышался скрежет. Тяжёлая створка приоткрылась, и в щели показалось лицо. Старое, изрезанное морщинами, с маленькими, глубоко посаженными глазками. Слуга. Одет в ливрею, когда-то, возможно, синюю, а теперь выцветшую до серого.
— Чего надо? — проскрипел он, окидывая Амадея подозрительным взглядом.
— Кров, — постарался придать голосу ту особую бархатистость Амадей, что так нравилась дамам в столичных салонах. — Я бард, Амадей Корв. Застигнут непогодой на перевале. Прошу приюта на ночь. Я заплачу.
Он потянулся к поясу, где висел кошель, но слуга лишь махнул рукой.
— Граф никому не отказывает. Заходи.
Ворота со скрежетом отворились шире, пропуская всадника с лошадью. Внутренний двор оказался небольшим, стиснутым со всех сторон высокими стенами. Пахло навозом, прелой соломой и чем-то ещё, сладковатым и неприятным. У конюшни, низкой пристройки под самой стеной, топтался конюх. Молодой парень с туповатым лицом и бельмом на одном глазу. Он молча принял поводья Миры, даже не взглянув на Амадея.
Бард проследовал за слугой через внутренний двор к главному входу. Тяжёлая дубовая дверь, украшенная резными гербами, вела в обширный холл. Внутри оказалось немногим теплее, чем снаружи. В огромном камине, занимавшем целую стену, едва теплился огонь. По углам клубились тени, которые не могли разогнать несколько чадящих свечей в железных канделябрах. Со стен, из потемневших от времени рам, взирали суровые предки нынешнего владельца. Их лица, написанные неумелой кистью, казались восковыми и мёртвыми.
— Ждите здесь, — бросил слуга и исчез в боковом проходе.
Амадей остался один. Он стянул мокрый плащ и повесил его на спинку ближайшего стула, обитого потёртым бархатом. Подошёл к камину, протянул озябшие руки к слабому огню. Пламя лениво лизало обугленное полено, почти не давая тепла. Взгляд барда скользил по залу, отмечая детали. Старая мебель, гобелены с выцветшими сценами охоты, толстый слой пыли на подоконниках. Всё здесь дышало запустением и упадком. Богатство, превратившееся в труху.