Он усмехнулся про себя. Провинция. Глушь. Забытый богами и королями уголок мира. Хозяева, наверняка, обедневшие аристократы, которые обрадуются гостю из столицы, как манне небесной. Будут расспрашивать о новостях, о дворе, о модах. Он усладит их слух парой баллад, расскажет пару сплетен, переночует в пусть и сырой, но всё же постели, а утром отправится дальше. Может, даже удастся вытянуть из них пару монет за выступление. Хотя в деньгах бард не нуждался.
Шаги за спиной прервали его размышления. Он обернулся. В зал вошли хозяева.
Граф Ормонд. Именно так назвал его слуга, пока вёл барда по коридорам. Старик. Седой, сгорбленный, одетый в старомодный камзол из тёмного сукна, расшитый потускневшим серебром. Он опирался на трость из чёрного дерева, и его руки, унизанные старческими пятнами, заметно дрожали. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, казалось восковой маской. Глаза, блёклые и слезящиеся, смотрели куда-то мимо. Он шаркал ногами, и каждый шаг, казалось, давался ему с неимоверным трудом.
Амадей отвесил изящный поклон, прижав руку к сердцу.
— Граф. Благодарю за гостеприимство. Амадей Корв, бард, к вашим услугам.
Граф кивнул, но ничего не ответил. Он проковылял к креслу у камина и тяжело опустился в него, не выпуская трости из рук.
А потом в зал вошла она.
Графиня Изольда. Амадей едва не ахнул вслух. Контраст между дряхлым стариком и его женой был ошеломляющим. Молодая, лет двадцати пяти, не больше. Высокая, с точеной фигурой, которую подчёркивало тёмно-синее платье с глубоким вырезом. Бледная кожа, казавшаяся в полумраке зала почти светящейся. Тёмные, густые волосы, убранные в сложную причёску, открывавшую длинную, лебединую шею. Черты лица, тонкие и правильные, дышали холодной, отстранённой красотой. И глаза. Тёмные, глубокие, с поволокой. Они скользнули по Амадею, задержавшись на мгновение дольше, чем того требовали приличия.
Бард мгновенно оценил ситуацию. Старый пень и скучающая красавица, запертая в этом мрачном склепе. Классика. Старая, как мир, история. Муж глух и немощен, жена томится без внимания. Он, Амадей Корв, любимец столичных дам, обласканный их вниманием и щедротами, станет для неё глотком свежего воздуха. Лёгкая победа. Ещё до рассвета она будет в его постели. Или он в её.
Графиня приблизилась, и Амадей уловил аромат её духов. Тяжёлый, сладкий, с нотками увядающих роз и чего-то ещё, пряного и тревожного. Она протянула руку для поцелуя. Амадей склонился, едва коснувшись губами прохладной кожи. Её пальцы на мгновение задержались в его руке, и это прикосновение было красноречивее всяких слов.
— Добро пожаловать в наш дом, господин Корв, — произнесла она.
Голос у неё оказался приятным, грудным, с лёгкой хрипотцой.
— Мы так редко принимаем гостей. Особенно таких… прославленных. Я слышала ваши баллады. «Слёзы Аэлиты». «Плач по ушедшему лету». Вы настоящий мастер.
Амадей улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок.
— Вы слишком добры, графиня. Слава, как и красота, дама капризная и непостоянная. Но ваши слова согрели моё сердце лучше всякого вина.
Она чуть заметно улыбнулась в ответ, и в этой улыбке промелькнуло нечто, заставившее барда насторожиться. Что-то хищное, голодное, мелькнувшее на дне её тёмных глаз и тут же исчезнувшее. Но он списал это на игру теней и собственное разыгравшееся воображение.
Слуга объявил, что ужин подан.
Они прошли в малую столовую. Комната оказалась меньше и уютнее главного зала. Здесь тоже горел камин, и огонь в нём пылал ярче, отбрасывая на стены пляшущие тени. Стол, накрытый на три персоны, ломился от яств. Жареный фазан, истекающий жиром. Запечённая форель с лимонными дольками. Сырная тарелка с виноградом. Графин с тёмным, густым вином. Амадей, целый день проведший в седле под дождём, почувствовал, как рот наполняется слюной. Гостеприимство хозяев превзошло все его ожидания.
За ужином граф почти не разговаривал. Он сидел, сгорбившись над тарелкой, и ковырялся в еде, изредка поднося ко рту кусочек дрожащей рукой. Глаза, полуприкрытые тяжёлыми веками, казались мутными и невыразительными. Он производил впечатление человека, доживающего свои последние дни, уставшего от жизни и от самого себя.
Зато графиня болтала без умолку. Она расспрашивала о столице, о модах, о новых балладах и романах. Её глаза блестели, на щеках выступил лёгкий румянец. Она дважды роняла салфетку, и оба раза Амадей, галантно наклоняясь, поднимал её, касаясь при этом её пальцев. Граф, казалось, ничего не замечал. Он жевал, глядя в пустоту, и его трясущаяся рука с вилкой то и дело замирала на полпути ко рту.