В благодарность за ужин Амадей, как и положено барду, предложил развлечь хозяев. Он принёс из холла свою лютню, единственную вещь, которую берёг от дождя пуще собственной шкуры, и, настроив струны, запел. Голос его, сильный и чистый, наполнил сумрачную столовую. Он исполнил «Слёзы Аэлиты», балладу о несчастной любви, от которой дамы обычно рыдали в три ручья. Потом, видя, что граф клюёт носом, сменил репертуар на более легкомысленный. Спел озорную песенку о мельничихе и трёх проезжих рыцарях. Графиня смеялась, прикрывая рот ладошкой, и её глаза сияли.
Потом, по просьбе Изольды, Амадей принялся рассказывать столичные сплетни. О том, кто с кем спит, кто кому проиграл состояние в карты, какие фасоны платьев нынче в моде при дворе. Графиня слушала, затаив дыхание. Амадей чувствовал себя в своей стихии. Он купался в её внимании, наслаждаясь каждым брошенным в его сторону взглядом. Старый граф его не волновал. Что может сделать этот полутруп?
— А слышали вы, — произнёс Амадей, понижая голос и подаваясь вперёд, — о событиях в соседнем королевстве? Об Эренгарде? Там произошла совершенно дикая история. Говорят, какой-то выскочка, простой оруженосец, зарубил топором могущественную волшебницу и принца. Застукал их, когда оба… кхм… предавались плотским утехам. Прямо на столе в кабинете. А потом сбежал. И никто не знает, куда. Говорят, его ищут по всем землям. И мёртвым, и живым.
Графиня ахнула, прижав ладонь к высокой груди. Её глаза расширились.
— Какой ужас. И какая… дерзость. Простой оруженосец. Убить волшебницу и принца. Невероятно.
— Мир сходит с ума, — прошамкал граф, не поднимая головы от тарелки.
Его голос прозвучал глухо, как из бочки.
— Впрочем, всегда сходил. Просто раньше это было… менее заметнее.
Амадей бросил на старика быстрый взгляд. В голосе ему почудилась странная интонация. Не старческое брюзжание, а нечто иное. Словно граф знал что-то, чего не знали другие. Но бард тут же отбросил эту мысль. Померещилось.
Ужин подошёл к концу. Граф, сославшись на усталость, поднялся и, шаркая ногами, удалился в свои покои. Слуга проводил Амадея в отведённую ему комнату.
Комната оказалась на втором этаже, в конце длинного, тёмного коридора. Небольшая, с узким окном, выходящим во внутренний двор. Кровать под балдахином, застеленная тяжёлым, пыльным покрывалом. Стол с кувшином воды и тазом для умывания. Сундук в углу. И камин, в котором уже потрескивали дрова. В комнате пахло сыростью, ветхим деревом от мебели.
Амадей снял сапоги, стянул промокшую рубаху и остался в одних подштанниках. Подошёл к окну, выглянул. Дождь не стихал. Он барабанил по стеклу, стекая мутными потоками, искажая очертания двора. За окном царила непроглядная тьма.
Он не лёг в постель. Спать не хотелось. Он ждал. Интуиция, обострённая годами охоты за женскими сердцами, подсказывала ему, что вечер ещё не закончен. Что скучающая красавица, запертая со старым мужем, не упустит возможности. Он прошёлся по комнате, разминая затёкшие плечи. Подбросил дров в камин, глядя, как пламя жадно лижет сухие поленья.
В дверь тихо постучали. Костяшками пальцев. Едва слышно.
Амадей усмехнулся. Он оказался прав. Классика. Он подошёл к двери и отворил её.
На пороге стояла Изольда. В длинной ночной рубашке из тонкого, почти прозрачного шёлка, сквозь который просвечивало её тело. Волосы распущены, спадают на плечи и грудь тёмной волной. Глаза блестят в полумраке коридора. Она прижала палец к губам, призывая к молчанию, и скользнула внутрь, плотно притворив за собой дверь.
— Муж спит, — прошептала она, подходя к нему почти вплотную.
Её дыхание, тёплое и чуть кисловатое от вина, коснулось его лица.
— Он глух и стар. Спит крепко. Иди ко мне.
Амадей улыбнулся. Легко. Слишком легко. Он обхватил её талию, притягивая к себе. Тело красавицы под тонким шёлком оказалось прохладным и упругим. Она не сопротивлялась, а наоборот, подалась вперёд, обвивая его шею руками. Полные губы нашли его губы. Поцелуй был долгим, глубоким, жадным. Она целовалась не как скучающая жена, а как изголодавшийся зверь, дорвавшийся до добычи.
Они упали на кровать. Покрывало сбилось, подушки полетели на пол. Амадей срывал с неё остатки одежды, чувствуя под пальцами гладкую, прохладную кожу. Она извивалась под ним, царапала ему спину, кусала губы. В её ласках не было нежности. Только голод. Дикий, первобытный голод.