Граф пошатнулся, взмахнув руками. Край его старомодного камзола занялся пламенем. Он завизжал. Тонко, пронзительно, совершенно не по-человечески. Заметался по комнате, сбивая с себя огонь, натыкаясь на мебель.
Амадей не стал ждать. Он выскочил в коридор. Босой, в одних подштанниках, с кровоточащей раной на плече. Коридор тонул во тьме, и лишь в дальнем его конце, у лестницы, горел одинокий факел. Он побежал. Ноги скользили по холодным каменным плитам. За спиной слышался визг графа и лёгкие, быстрые шаги. Изольда. Она не бежала, она летела над полом.
У поворота к лестнице Амадей увидел, как из бокового прохода выбегают слуги. Тот самый старик, что открывал ворота, конюх с бельмом и ещё двое, которых он раньше не видел. Их лица были бледны и напряжены. Они бежали к комнате, из которой валил дым и слышался нечеловеческий визг. Амадей прижался к стене, пропуская их, и, не раздумывая, бросился вниз по лестнице.
Но тут его почти настигла Изольда, которая вновь попыталась вцепиться в плоть. Бард извернулся, а потом перехватив чудище поперёк тело, швырнул ту в окно. Раздался грохот, визг, а спустя мгновение, вниз упало тело.
Он вылетел во двор. Дождь хлестал по голому торсу, по лицу, смешиваясь с кровью из рассечённого плеча. Кобылка Мира, привязанная у конюшни, испуганно заржала, почуяв его. Или почуяв тех, кто гнался за ним. Амадей рванул узел поводьев, освобождая её. Взлетел на неосёдланную лошадь, вцепившись в гриву побелевшими пальцами.
Главные ворота оказались наглухо закрыты. Железные засовы, тяжёлые цепи, опущенная решётка. Хозяева не оставляли шансов. Амадей рванул Миру в сторону, прочь от парадного подъезда. Конюшня. Хозяйственный двор. Там, за низкой каменной стеной, он краем глаза заметил тёмный пролом, старый сточный тоннель, когда-то выводивший воду из замка, а теперь частично обвалившийся, но достаточно широкий для всадника.
Он не оглядывался, вгоняя Миру в узкий проход, прижимаясь к шее. Каменные своды давили сверху, пахло сыростью, гнилью. Копыта звенели по мокрым плитам. Сзади, у входа в тоннель, мелькнула тень. Изольда не полезла за ним. Она остановилась на пороге, бледная и прекрасная в дождливой ночи.
За спиной, перекрывая шум ливня, раздался голос девушки. Нежный, печальный, полный ласковой укоризны. Он летел над мокрыми камнями, проникая в самую душу, заставляя сердце сжиматься от тоски.
— Вернись, мой сладкий… Ты не дослушал последнюю балладу… Я спою её для тебя… Только для тебя…
Амадей даже не оглянулся. Он скакал, продолжая прижиматься к мокрой шее лошади, и шептал только одно слово, как молитву, как заклинание:
— Нет. Нет. Нет.
Бард скакал всю ночь. Дождь стих только к рассвету. Когда первые лучи солнца, робкие и бледные, пробились сквозь рваные тучи, он увидел внизу, в долине, деревню. Крыши, крытые дранкой, тонкие струйки дыма над печными трубами. Жизнь. Люди.
Он добрался.
Мира, вся в мыле, дрожала и едва переставляла ноги. Амадей, посиневший от холода, с запёкшейся кровью на плече, медленно сполз с её спины. Ноги подкосились, и он упал на колени в мокрую траву. Жив. Он жив. Он спасся.
Бард поднял руку, чтобы отереть лицо. И замер. Рука, которой он ударил Изольду, та самая, на плече которой алели глубокие борозды от её ногтей, не слушалась. Он попытался сжать пальцы в кулак. Пальцы не шевелились. Они были холодными, как лёд, и серыми, как пепел. Кожа вокруг царапин высохла, стянулась, почернев. Рана не гнила. Она сохла. И холод, могильный холод, медленно, но верно полз вверх, к локтю, к плечу.
Амадей смотрел на свою руку, на эти серые, мёртвые пальцы, которые никогда больше не коснутся струн лютни, и в его горле родился хриплый, лающий звук. Не плач. Не смех. Что-то среднее. Звук человека, который спас свою жизнь, но потерял всё, ради чего стоило жить.
Деревня встретила его запахом навоза и дыма. Обычные запахи, которые сейчас показались слаще любых благовоний. Бард брёл по единственной улице, шатаясь, босыми ногами меся грязь. Подштанники превратились в лохмотья, голый торс покрывали синяки, а рана на плече чернела открытой язвой, источая дурной запах.
На него глазели. Сперва мальчишки, игравшие у колодца, замерли с открытыми ртами. Потом из домов повылезали взрослые. Бабы в платках, мужики в грубых рубахах. Они смотрели на Амадея, как на выходца с того света. А он и был выходцем.